Место Васьки бомжа.

Автор: Иван Образцов Бомжовость не была для Васьки чем-то мучительным и нисколько его не оскорбляла. Он воспринимал это своё житиё как альтернативу окружающему рекламному рабству.
«Настоящее, на него ведь надо решиться, - рассуждал Васька. - По крайней мере, я никому ничего не должен».
Каждый день Васька наблюдал из своего угла как мимо суетились небомжовые граждане.
За всё время наблюдений Васька нашёл только два признака, которыми различались небомжовые между собой.
Первый признак был из области гастрономической и выражался на лицах разной степенью сытости. Об этом признаке можно рассуждать совершенно отвлечённо, так как никакой солидарности он не предполагал, а больше раздражал самих граждан. Правда, как казалось со стороны, граждане приписывали своё раздражение чему угодно, кроме стремления к сытости.
«В общем-то это правильно, тем более, что даже немного облегчает чувство собственной виноватости, которое, конечно же, никуда не деть, и гложет оно гражданина из глубины подсознания. Да, небомжовым гражданам жить приходится не сладко», - мысли Васьки всегда носили рассудительный характер, уж такова была его неискореняемая слабость.
Второй признак, которым различались граждане, был чисто техническим. Он заключался в способности переносить себя от места ночёвки к месту суеты с разной степенью комфорта. Одни суетились пешком и общественным транспортом, а другие - на личном автомобиле - вот и всё различие.
Всё оказывалось понятным, когда наблюдаешь из своего угла, а пёстрая масса небомжовых граждан превращалась в один нервический поток, из которого выныривали то бампер джипа, то рука с продуктовым пакетом, то ещё какая-то общая деталь взвизгивающей повседневности.
Единственное, что смущало, это определение промежутка, когда злобное полуголодное лицо гражданина перетекало в самодовольное сытое. Это совершенно неуловимое изменение переводило гражданина из категории пешкообразных в касту автоездовых, но когда это изменение случалось и где та серединная форма сытости, этого заметить никак у Васьки не выходило. Всегда оказывалось, что проскальзывающие мимо лица относятся либо к голодной низшей, либо к сытой высшей категории.
В конце концов, Васька решил, что небомжовых объединяет здесь именно продуктовый инстинкт, а всё остальное - нюансы потребительских возможностей. В вопросах питания наблюдалось одно очевидное стремление - все стремились пожрать побольше, получше и посытнее.
«Главное же выявить и обобщить, а там и само понятно», - Васька выявил и спал спокойно.
Поесть Ваське тоже хотелось.
И хоть не с таким остервенелым фанатизмом как небомжовые граждане, но Васька тоже искал себе иногда еду. Воровать он не умел и потому боялся даже пробовать. Основным источником пропитания были для Васьки мусорные баки.
К еде Васька относился, как к неизбежной необходимости, но вот что действительно ценил, так это покой.
Ценность покоя росла с опытом. Накопившись достаточно, опыт позволил заключить - покой найти очень сложно, потому что от тебя всё время кому-то что-то было нужно.
Нужно было в том смысле, что небомжовые оказывались везде и везде обращали на Ваську своё назойливое внимание.
«Казалось бы, никому ничего не должен, ну так и отвяжитесь от человека. Ан нет, лезут и лезут. Кто со своим слащавым участием, кто с претензиями», - беспокоили небомжовые граждане Ваську постоянно, и чем дальше он прятался, тем сильнее оказывалось беспокойство.
Отдельная история, это полицейские патрули. Те выискивали Ваську специально и беспокоили так дуболомно и тупо, что казались заведёнными розовощёкими брёвнами.
«То ли их какой специальной кашей кормят, что они все такие розовощёкие и дубовые?» - недоумевал Васька.
Вообще, было странно, что вокруг ходили и ездили хамы, неучи, жулики и воры, но их никто особо не беспокоил своим назойливым полицейским вниманием. Зато Ваську бомжа беспокоили все кому ни лень, от полиции до базарных тёток.
Васька бомж не воровал, не пьянствовал и даже не курил, он только забивался в свой угол и только потому, что другого дома у него не было.
Та, прошлая небомжовая жизнь, которая когда-то то ли была у Васьки, то ли ему казалась - она забылась почти начисто. От прошлого Ваське перепал обрывок человеческого ФИО и клочки тёплых, полусонных привычек.
«Может я и вправду был кем-то важным, может даже и учителем в школе или там даже профессором», - но о прошлом можно было только мечтать, потому что никакого такого прошлого он не помнил.
«Васька, ты на вот, на. Тут осталось ещё, выкидывать-то жалко будет», - небомжовый водила Петрович сидел на корточках перед Васькиным углом, протягивая перед собой еду.
Васька взял промасленный кусок обёрточной бумаги с зажатым в ней недоеденным чебуреком. Петрович довольно ощерился, и у него во рту мелькнули неровным частоколом железные коронки.
«Поешь хоть, а то вот сидишь тут», - неопределённо прокряхтел старый водила и, поднявшись, ушёл к своему потрёпанному ПАЗику. Удалялся Петрович как бы рывками, приваливаясь на левый бок и нелепо болтая правой кистью, словно хотел показать что-то и всё никак не мог определиться, что именно.
Мясо в чебуреке было выгрызено подчистую. Васька достал из кармана целлофановый мешочек, аккуратно положил в него прожаренное чебуречное тесто и запихал мешочек обратно в карман.
Невдалеке кучковались таксисты-частники.
- Не, ну ты слышь, Серёга-то, он как бы не при делах, а этот ему наезжает, ну как бы тачку типа сам делай, мне вообще, говорит, не при делах как бы, ну, это самое, не будет платить вообще.
- Да Серёга сам, чё он быковать-то начал, надо было по уму оформлять и всё, а так, оно конечно мужик откажется и всё, и ничё не сделаешь.
- Ну ясно дело, а ему-то как бы от этого не легче, тачка-то в ремонте теперь зависнет на неделю, а то и вообще на полмесяца. Тот-то мужик на навороченной, бабла походу вагон, а Серёге теперь работать на чём. Этот мужик, он как бы мог и по-людски поступить, понять-то можно да и всё, а так, Серёге попадать, а тому вообще без разницы.
- Ну, так-то да. Чё вообще за народ пошёл, у него бабла нормально, а он жабит ещё больше.
- Там, Серёга говорит, разбирались когда, так этот мужик за каждый клапан удавиться готов был. Не, ну ты сам прикинь, если он за клапан так, то за остальное вообще понятно. Он, клапан-то, сколько там, рублей двести стоит. Я бы даже базарить не стал, тут пошёл бы, да купил без базара, жалко что ли, если на крутой, так две сотки-то вообще копейки, а мужик-то жабит, жалко ему что ли.
Мимо гудели проезжающие грузовики, стучали трамваи и копошились прохожие.
«Жалко, конечно же жалко, не ясно им что ли, что чем больше, тем жальче», - Васька поморщился от этой мысли и выпрямил затёкшую ногу.
Если смотреть на мир со стороны, то сразу начинаешь задумываться, а где этот мир, в истеричных автомобильных и общественных вскриках, в неровных движениях тел и машин? Может тот мир, который единственный, который и называется миром по-настоящему, он где-то там, наверху, где ещё нет такой толкающейся тесноты, а разваленные тучи ещё могут себе позволить быть неторопливыми и по-настоящему грозными. Васька пока не нашёл окончательного ответа на этот вроде простой, но если разобраться, то совсем неоднозначный вопрос. Васька пока наблюдал за небомжовыми гражданами. Наблюдал, прячась в своём углу. Наблюдал из-под бетонной плиты городской теплотрассы.
Ещё одно наблюдение Васьки бомжа было на первый взгляд случайным.
Глядя весь день из своего закутка за стеклянные витрины магазинов, блеском которых было заполнено пространство с гордым именем площадь Свободы, Васька заметил, что самые большие очереди всегда были в продуктовые отделы и аптеку. Неслучайная связь между этими очередями прояснилась внезапно.
Однажды мимо проходили два очкастых мужика, и из их оживлённой беседы до Васьки долетел обрывок.
- Всё стоят и стоят. Зайдёшь за булкой хлеба, а там очередь, зайдёшь за пачкой парацетамола - и там опять очередь. То ли привычка у дураков стоять гуськом такая, прямо никаким изобилием не вытравить, - говорил глухим басом очкастый, который пожирнее и помельче ростом.
На что второй, плотно сбитый, но с небольшим брюшком под полосатым свитером, бросил, словно между прочим:
– Так нажираются вначале всякой химии, потом лечатся, и тож химией, вот и выстраиваются за дозами - сначала в продуктовый отдел, потом в аптечный, - очкастый номер два скривился и провёл ладонью по полоскам свитера на животе.
- Народ у нас такой, - полосатый повертел пальцами в воздухе. - Быдло.
***
Поздно вечером, когда январский мороз набирает особенную силу и готовится морозить и дуть сквозняком во все щели, за Васькой погнались какие-то непонятные граждане. Он как раз отходил от мусорного бака, и вдруг ударили автомобильные фары, а из-за них закричали.
- Лови, вон он!
- Да здесь, здесь засел, я точно говорю!
- Оба-на, сейчас подрежем-то!
Васька метнулся за угол дома и увидел раскрытую дверь подъезда.
«Чудо», - пронеслось у Васьки в голове молниеносной вспышкой.
Все подъезды закрыты на домофонные замки, но этот сияющий свет впереди говорил о том, что проход свободен, и Васька ринулся в него, припадая к подвальным окнам и запыханно оборачиваясь назад.
Заскочил и юркнул под лестницу. Затих.
В подъезд ввалилась супружеская пара. Под лестницу прокатилась слабая волна запахов - винегрет, дешёвый алкоголь и лосьон после бритья.
- Кто-то заскочил, ты что, не видела что ли, - шатающийся мужской баритон икнул и завис над лестницей.
- Ну опять бомж туда залез, туда, под лестницу. Они и воняют здесь, и дверь специально сломали, - женский визгливый голос повысился на слове «специально» и настойчиво дребезжал, отскакивая от стен пустого подъезда.
- Ну посмотри, посмотри, чего стоишь-то! Надо выгнать, а то опять всё загадят, ну что ты стоишь!
Мужчина тяжело запыхтел и зашебуршал одеждой.
Зажёгся тусклый экран телефона. Огромная мутная тень стала опускаться по стене, намереваясь занырнуть под лестницу.
Васька испугался, что вот сейчас достанут и начнут трепать, а потом на улицу выкинут. На улице холодно так, что не по-человечески всё.
И от страха залаял собакой.
«Что вот, мол, сами испугаются и отстанут, оставят в покое, а он здесь погреется, полежит, да подремлет в пыльной подвальной темноте», - спутанные мысли проносились в Васькиной голове, пока он лая по-собачьи, и по-собачьи же пятился глубже и глубже в подвал, а потом провалился.
Видно под лестницей лаз какой-то был, и попал Васька в него совершенно случайно.
Притихнув, подслеповато поморгал и различил три, похожих на человеческие, силуэта, темнеющие темнее, чем темнота вокруг. Они лежали на полу клубками, свернувшись, как собаки, и только Васька к ним провалился, то зашевелились, завставали.
- Э, ты чо там? - хрипло и агрессивно выплюнул один клубок.
Васька уже привык к темноте и различал физиономию с уголовными глазами. Новая волна страха накатила на Ваську, и он начал хорохориться.
- Ничего, ты отстань, - Васька попытался придать голосу развязной наглости и угрозы.
Уголовный поднялся и пошёл на Ваську напролом, шебурша у себя за пазухой. Страх подтолкнул вперёд, и Васька сделал выпад, будто в руке у него спрятан ножик.
Он мягко тыкал пустой рукой в туловище напугавшего его уголовного.
«Так тебе, так», - стучало бессмысленно в голове, но рука упиралась в ватник уголовного и пружинисто отталкивалась обратно.
- Опачки, - услышал Васька над ухом, и до него дошла, оглушительно допрыгнула острая боль в правом боку.
Тело переломилось и будто зачесалось справа, под грудью. Зуд беспокоил и беспокоил. Васька хотел ползти от зуда в угол, пробираться по грубым осколкам бетона, но было так темно, что темнота стала ощутима всей кожей. Темнота превратилась в густой битум, и Васька всё никак не мог протолкнуть вперёд руку.
У кого-то наверху, за дверью орал телевизор.
- Вот вы говорите минусы, а продолжительность жизни, а?! Я вам говорю, вы посмотрите, нигде в Европе нет такой жизненной продолжительности! А материнский капитал? Вы слышали где-нибудь про материнский капитал, я вас спрашиваю?!
Васька не слышал. Он думал про то, что вот хорошо сейчас дома, после уроков, сидеть и смотреть, как мать собирает в саду яблоки. Яблоки крутобокие и пышные, а руки матери держат у бока большой эмалированный таз.
- В покрывало, в покрывало надо, чоб не кровило, - Ваську поволокли.
Между прочим, не Васька, а Василий. Он раньше вроде был учителем. И не каким-то там педагогом, который как банкомат, ни душе, ни сердцу, а учителем.
Ваську затащили и бросили на площадке первого этажа.
- Надо б позвонить хоть кому что ль. Ну, в дверь кому и дёрнем?
- Ага, чтоб тут и запалили, - зло прокашлял страшный шепот уголовного.
- Давай, сюда под дверь и валим.
Горят и искрами вспыхивают в голове мысли, как отсветы от пламени в голове. Горячо, ох горячо, когда тебя в бок, да ножичком. И кровь такая, что железной стружкой пахнет. И вязкая, да не густеет только, а всё как из бочки прохудившейся течёт и течёт. Нет конца этой крови будто бы. Только кажется теперь, что и начала у неё нет, что всегда так было, есть и будет - горячо и железом струганным пахнет. А если кровь железом пахнет, то и вязкая она тогда правильно, ведь железо плавят когда, оно на кисель вроде похоже и льётся густо-густо.
Блажен ты был, Василий, блажен остался. Так и помирать не страшно, Блаженным-то.
Холодно так. Не по-человечески всё.