Творчество
Автор:
[ принято к публикации
12:29 26-02-2020 |
Лев Рыжков | Просмотров: 697]
С громким криком- Пиздец! - прозаик Кулешов поставил точку на последней странице своего многострадального романа.
Потом он устало откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
Легкий летний ветерок шевелил кисею занавесок. Из палисадника дачи густо било ароматом распустившегося жасмина...
По утомленному телу Кулешова пробегали латентные судороги от содеянного...
-Коля! Что случилось? - ворвалась в кабинет супруга с половником в руках и увидев обмякшего прозаика, села на пол, прикусив пухлый кулачок.
Кулешов открыл глаза:
-Случилось!
Потом просиял и взъерошил оставшиеся на голове волосы.
Супруга встала на колени и перекрестилась:
-Всё? - с робкой надеждой спросила она
-Всё! - подтвердил Кулешов и достал из стола початую бутылку коньяка.
Потом были десть дней постоянных гостей, поздравлений, обильного застолья и бурного ночного секса.
На одиннадцатый день Кулешов стер свой роман и ушел в леса...
К вечеру он вернулся сильно прихрамывая, укушенный гадюкой.
Прозаика отвезли в больницу, сделали укол. Там он проспал двое суток.
О-ооооо! -простонала благоговейно супруга Кулешова, когда тот открыл глаза, -Маааастер!
Кулешов огляделся и, поняв что это про него, ощутил прилив творческих сил.
Следующие полгода он безвылазно провел за ноутбуком, хохоча, матерясь и плача над создаваемым.
Перепил вчера Синицын
Перепил вчера подлец
А ему-то ведь не тридцать
И не сорок наконец
Пил он водку вместе с пивом
3аедая всё хамсой
Вот теперь сидит пугливо -
Неопрятный и босой
Жизнь вся сделалась убогой
Дышит тленом в самый пуп
Замелькала одноного
На Тик-Ток и на Ютуб
Пять романов, три новеллы
Написал он за свой век,
Отплясалась тарантелла
В духоте библиотек
Встал Синицын, взял шнурочек
И немножечко мыльца
Дальше в тексте много точек...
В затерянном среди горных складок Кавказа селе, где река мчалась, опережая сами слухи, а сплетни, в свой черёд, обгоняли стремительные воды, жила была девушка Амине.
Дом её отца врос башней в склон у самого подножия надтреснутой горы - той самой, что хранила молчание весь годичный временной круг, но порой испускала из расщелины такой тяжкий и рокочущий выдох, что туры на склонах замирали, переставая жевать полынь, и поднимали в тревоге влажные морды к недвижным снегам....
Скачу домой, как будто съел аршин,
прыг-скок, прыг-скок…нога в снегу промокла…
Твои глаза - не зеркало души,
они, как занавешенные окна.
Там голоса, и кто-то гасит свет -
теперь торшер не вытечет сквозь щели,
лишь стряхивает пепел силуэт
в цветочные горшочки у камелий....
Очкатых я встречаю
И спрашиваю я
Ты Леша или нет?
Так страшно иногда.
И зреют там хлеба,
Картофели молчат.
Летит во тьме звезда,
В гробу сияет Цой.
А я себе иду,
Я призрак, я гондон.
Но спрашиваю я,
Порой, без суеты:
Ты Леша или нет?...
Если вспоминать память,
если память помять -
выскальзывает amen
с губ в каземат,
внутренний или внешний
вовсе неважно, так как
приглаживает нежно
висок рука,
накладывает швы ниточки,
где разошлось
на образы выскочки:
сласть и злость....
