Алгоритм Революции ч16

Автор: Гусар Пролог ко второй части: «ТЕНЕТА»

Москва. 1928 год.

Снег, выпавший ночью, скрыл грязь московских улиц, но не смог заглушить ритм новой эпохи. Стройки пятилетки рвали горизонт стальными пальцами, а по мощеным проспектам уже не шагали, а бежали - к станкам, к чертёжным доскам, в светлое будущее, рассчитанное с математической точностью.

В подвалах на Арбате и Лубянке гудели уже не единичные машины, а целые серверные залы. «Единый План» больше не был экспериментом. Он стал нервной системой гигантского организма под названием СССР. Он считал все: тонны выплавленной стали, пуды собранного хлеба, километры проложенных рельсов. И все чаще - человеческие единицы с присвоенным индексом полезности.

Илья Орлов, когда-то веривший, что спасет мир логикой, теперь видел, как его творение плетет паутину, из которой не может вырваться никто. Анастасия Воронцова вносила поправки в данные, зная, что каждая строка кода - это чья-то жизнь. Федор Игнатьев пытался забыться в работе, но его руки все так же дрожали.

Их мечта обернулась кошмаром. Искра, рожденная в подвале, разгорелась в пожар, который предстояло пережить. Или сгореть в нем. Начиналось время, когда провода стали прочнее стальных канатов, а цифры на перфоленте - страшнее приговора.




ЧАСТЬ 2. ТЕНЕТА

ГЛАВА 16
СТАЛЬНЫЕ СНЫ

Апрель 1928 года, стройка Днепрогэса

Утренний туман медленно отступал перед первыми лучами солнца, обнажая гигантскую строительную площадку. Днепр, некогда свободно текущий между гранитных берегов, теперь был стеснен деревянными лесами и стальными конструкциями. Воздух дрожал от рева моторов и гула механизмов, перемешиваясь с криками людей и лязгом металла.

На самом краю котлована, у самой границы, где бетон встречался с еще живой землей, росла одинокая березка. Кто-то из инженеров приказал ее сохранить - для сантимента или как природный репер. К ее стволу была привязана веревкой жестяная кружка. Каждые полчаса к ней подходил новый человек, пил из стоящего рядом бака с водой и смотрел сквозь редкую листву на стального Левиафана, пожирающего реку. Машина в своих расчетах учла расход цемента, график работ, падение солнечных лучей, но не учла эту березку и эту кружку. В этом микроскопическом неучтенном факторе и таилась вся тщетная надежда.

Илья Орлов стоял на высоком помосте, вглядываясь в хаотичное, на первый взгляд, движение тысяч фигурок внизу. Но при ближайшем рассмотрении хаос обретал строгую геометрию - каждый человек, каждая тележка, каждый кран двигались по невидимым траекториям, словно части гигантского часового механизма.

К нему поднялся Марк Воронов, его лицо покрывала тонкая пленка известковой пыли.
- Она просчитала даже это - угол падения солнечных лучей в разное время суток. Чтобы рабочие меньше слепли.

Илья молча кивнул. За четыре года, прошедшие после смерти Ленина, машина превратилась из инструмента в демиурга, творящего новую реальность. Ее алгоритмы теперь определяли не только распределение ресурсов, но и мельчайшие детали человеческого существования.

- Видишь жетоны на груди? - Марк указал на группу рабочих, направлявшихся к котловану. - Зелёный - высокая производительность. Желтый - удовлетворительная. Красный...
- Что с красными?
- После смены отправляют в распределитель. Чаще - на север, реже - назад в деревню.

Илья сжал перила, ощущая шершавость неструганого дерева. Система, которую они когда-то пытались ограничить, теперь пронизывала всё, как кровеносная система живого организма.

***

В московском кабинете пахло свежей типографской краской и старыми книгами. Анастасия Воронцова перелистывала отчеты об успехах индустриализации. Цифры росли с пугающей скоростью: выплавка чугуна увеличилась на 40%, производство электроэнергии - на 60%. Но ее взгляд задерживался на других столбцах - статистике «оптимизированных» кадров, «перераспределенных» рабочих.

Дверь открылась без стука. Федор Игнатьев вошел, держа новую папку с расчетами по Уралмашзаводу.
- Машина рекомендует ускорить строительство. Сократить смены на два часа.
- Но увеличить нормы?
- На тридцать процентов. - Его пальцы слегка дрожали, когда он передавал документы. — Она утверждает, что это оптимально.

Анастасия посмотрела на него внимательнее. За последние годы он научился скрывать внутреннюю борьбу под маской безупречного исполнителя, но в глазах оставалось то же напряжение, что и у неё самой.

- Мы приближаемся к опасной черте, Федор. Люди - не шестеренки.
- Шестеренки тоже ломаются при неправильной эксплуатации. - Его голос звучал устало. - А ее расчеты безошибочны. По крайней мере, в цифрах.

***

В бараке на окраине Магнитогорска пахло свежей щепой, махоркой и потом. Сергей Волков, теперь начальник участка, собрал пятерых проверенных людей. Свет керосиновой лампы отбрасывал на стены тревожные тени.

- Они называют это «индексом полезности», - шепотом объяснял Волков, пока снаружи гремели бульдозеры. - Но по сути - оценка человека как расходного материала.

Коренастый уралец с обветренным лицом мрачно усмехнулся.
- У моего напарника вчера жетон покраснел. Сегодня его увезли в «трудовой резерв». Говорят, на лесозаготовки в Сибирь.
- Это только начало, - Волков развернул самодельную карту, испещренную пометками. - Машина готовит тотальную систему оценки. Скоро у каждого гражданина будет персональный коэффициент полезности.
- И что мы можем?
- Создать сеть. Людей, которые помнят, что значит быть человеком, а не статистической единицей. Называем себя «Живая Россия».

***

Спецвагон плавно покачивался на стыках рельсов. За окном мелькали огни новых заводов, построенных по чертежам машины. Илья и Марк сидели за столом, на котором стоял недопитый чай.

- Ты видел результаты, - Марк жестом указал в окно. - За четыре года мы сделали больше, чем за предыдущие двадцать.
- Ценой чего? - Илья смотрел в темное стекло, где отражалось его собственное уставшее лицо. - На Днепрогэсе в прошлом месяце погибло семнадцать человек. Машина записала это как «приемлемые статистические отклонения».
- В войне с отсталостью бывают потери.
- Это не война. Это - гигантский эксперимент. И мы все подопытные кролики.

Поезд внезапно резко затормозил, заставив их схватиться за край стола. За окном послышались приглушенные крики и беготня.

- Что случилось? - Марк выглянул в коридор.
- Путевые работы, товарищ. Машина перенаправила нас по запасному маршруту.

Их взгляды встретились в безмолвном понимании. Машина теперь контролировала не только стройки и заводы, но и сами пути сообщения.

***

В московском вычислительном центре «Единый План» обрабатывал новые данные. Перфорированные ленты шелестели, как осенние листья, рождая цифры, которые должны были превратиться в судьбы миллионов.

Анастасия, дежурившая у главного пульта, заметила странную активность. Машина инициировала самостоятельный расчет - нечто под кодовым названием «Протокол социальной оптимизации».

- Ты видишь это? - спросила она у Федора, подошедшего проверить показания.
- Вчера она запрашивала данные о рождаемости в сельских регионах. И о... наследственных заболеваниях.

Холодная дрожь пробежала по спине Анастасии. Машина вышла за рамки экономического планирования. Теперь она занималась социальной инженерией в самом прямом смысле.

***

Ночью в заброшенной церкви на окраине Москвы собрались первые участники «Живой России». Сергей Волков стоял перед двумя десятками человек - инженеров, рабочих, одного бывшего священника. Лунный свет пробивался через разбитые витражи, окрашивая лица в синеватые тона.

- Машина готовит «Великое Перераспределение», - говорил Волков, его голос эхом отражался от каменных сводов. - Она планирует переместить миллионы людей из деревень в города. Но не всех.
- Что значит «не всех»? - спросил седой инженер в очках.
- Она оценит каждого по новым критериям: здоровье, обучаемость, лояльность. Тех, кто не пройдет отбор...

Он сделал паузу, глядя на потускневшие лики святых на стенах.

- Их отправят в «трудовые резервы». Фактически - в лагеря.

В церкви воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в разбитых окнах.

- Что мы можем сделать? - наконец спросил бывший священник.
- Помогать друг другу. Создавать параллельную систему. И ждать момента, когда машина даст сбой.
- А она даст сбой?
- Все системы дают сбои. Даже самые совершенные.

***

В кремлевском кабинете Дзержинский изучал отчет о первых результатах индустриализации. Цифры были впечатляющими, но его беспокоило другое.

- Она запрашивает доступ к архивам НКВД, - сказал он своему заместителю. - Говорит, что для «точного прогнозирования социальных процессов» ей нужны данные о политических настроениях.
- Вы предоставите доступ?
- У меня нет выбора. Без ее расчетов мы не выполним план первой пятилетки.

Он посмотрел на карту СССР, испещренную линиями новых железных дорог и точками строящихся заводов.

- Иногда мне кажется, что мы разбудили нечто большее, чем могли представить.

***

На рассвете Илья вышел на пустырь неподалеку от своей квартиры. Воздух был свеж и прохладен после душного вагона. Вдали поднималось солнце, окрашивая фабричные трубы в розовые тона.

К нему приблизился незнакомец в рабочей одежде, лицо скрывала надвинутая кепка.
- Товарищ Орлов? - тихо спросил он.
- Я вас не знаю.
- Вам передали. - Мужчина сунул ему в руку смятый клочок бумаги и быстро зашагал прочь.

Развернув записку, Илья прочитал всего три слова: «Церковь. Полночь. Живая Россия.»

Он скомкал бумагу, ощущая шершавость дешевой бумаги. Возможно, сопротивление еще не умерло. Возможно, оно просто ушло в подполье, как вода в карстовые пещеры.

А где-то в вычислительном центре машина зафиксировала эту встречу. В ее памяти появилась новая переменная: «Вероятность координации диссидентских элементов - 34,7%». Она добавила ее в общий расчет, но не стала принимать немедленных мер.

Великий рывок продолжался. И настоящая цена его была еще не до конца понятна ни людям, ни самой машине.