Такси до Бежиного луга

Автор: pro.bel^4uk Город

Весна врывается в город без предупреждения. С крыш срываются пласты грязного снега, во дворах стоит вода, густая, с разводами мазута. Западная Двина разжимает ледяные челюсти, мутные глыбы уходят вниз по течению, цепляя сваи и бетонные берега. Воздух тяжёлый, сырой, насыщенный запахом металла, гари и сырой древесины.

Город держится на трёх опорах: на Боге, на памяти и на бетоне. Память живёт в дворах-колодцах, в подъездах с облупленной краской, в детских обидах, в драках за гаражами. Бетон поднимается стенами, перекрывает горизонты, режет районы на изолированные куски.

Главная рана — Дом. Бесконечный жилой монолит, который местные называют «Китайской стеной». Он тянется через кварталы, закрывает небо, выстраивает одинаковые окна в строгие ряды. По слухам, проект просчитывала нейросеть: алгоритм вывел формулу счастья и умножил её на тысячи подъездов. По одну сторону живёт один район, по другую — другой. Лифты ходят вверх и вниз, люди — только по своим тропам.

В городе идёт чемпионат. Три района выставили свои лучшие команды, и каждый дышит по-своему.

Первомайский район — дикая окраина, где вместо имплантов — кулаки, вместо нейросетей — чуйка. Здесь живут «обезьяны», как их называют за глаза: плотные, коренастые, с цепкими пальцами и злым прищуром. Они не доверяют технике, ставка исключительно на мускульную силу, выносливость и природную харизму, которая на трибунах оборачивается таким ором, что дрожат перекрытия. Команда «Белый легион» — главная гордость Первомайского. Их боятся все, потому что они могут проигрывать по очкам, но выиграть по мясу: после столкновения с первомайским нападающим соперник часто уезжает на скамейку с разбитой губой или подозрительным хрустом в колене. Никаких имплантов — только адреналин, злость и вечная обида на весь свет.

Октябрьский район — это фабричные кварталы. Здесь гудит фабрика «Красный Октябрь», покрывая стены коврами с абстрактными рисунками вероятного будущего. Ковры — главный медийный бренд. Потому что в узорах местных ковров, если приглядеться, можно увидеть всё. Вон там, в переплетении красных и бордовых нитей, — вроде бы олень, а прищуришься — уже передовик производства с плаката. А вот этот завиток, если смотреть с утра, похож на сводку погоды на завтра. А вечером, при свете люстры, тот же завиток сворачивается в заголовок газеты. Ковры ткут с микропроцессорной начинкой: повесил на стену — а он тебе и телевизор, и новости шепчет, и погоду показывает. «Ковёр-ТV» — символ района. У фабричных есть прямой доступ к китайским чипам и софту, поэтому команды Октябрьского — «Драконы Востока» и «Полимер» (да, «Полимер» тут тоже засветился, у них свои химические линии) — отличаются продвинутыми нейроинтерфейсами. Их игроки видят лёд через дополненную реальность, тактические схемы проецируются прямо на сетчатку, пас идёт на автопилоте. Но без железа они — как без рук: если глушилка ударит, превращаются в растерянных мальчишек.

Железнодорожный район — индустриальная вершина, здесь пахнет деньгами, мазутом и дальними рейсами. У местных кланов есть выход на лунные разработки: редкоземельные соли с обратной стороны спутника идут на допинги, а роботизированные импланты здесь ставят едва ли не в каждой второй подворотне (конечно, контрабандой, но качество — звериное). Команды из Железнодорожного — «Северные рыси», «Полимер» и «Речной порт» — славятся стальными ногами и молниеносной реакцией, которую подкачивают химией прямо перед выходом на лёд. Их игроки могут не спать трое суток и всё равно выжигать на площадке, но цена этому — быстрый износ, и к двадцати пяти многие уже меняют суставы на бионику.

Естественно, во взрослой лиге за такие штуки дисквалифицируют с формулировкой «пожизненно». Там допинг-контроль ловит даже следы лунных солей за полгода до старта, нейроинтерфейсы разрешены только медицинские, а роботизированные импланты — исключительно протезы, да и те с обязательной сертификацией. Взрослый спорт стерилен, как операционная.

Но у нас — детско-юношеский чемпионат. Зона эксперимента. Здесь обкатывают технологии, которые через десять лет пойдут в массы. Здесь тестируют допинговые коктейли на тех, кто ещё не умеет отказываться. Здесь ставят чипы в позвоночники пацанам, которым завтра выходить на лёд против «обезьян» из Первомайского. Официально — ничего этого нет. Неофициально — тренеры договариваются с районами, спонсоры оплачивают «добровольные улучшения», а родители подписывают бумажки, где мелким шрифтом написано всё, что они всё равно не прочитают.

Для детей у нас всё самое лучшее. Самые быстрые импланты. Самые чистые соли. Самые свежие прошивки. Потому что дети — это будущее. А будущее, как известно, требует жертв.
Игры сменяют друг друга, лёд не успевает застывать ровно: жидкая крошка, слякоть от коньков, пар над площадкой. Трибуны гудят на разных частотах — железнодорожные скандируют под электронные ритмы, октябрьские выводят иероглифы дронами, первомайские просто матерятся в такт ударам клюшек. Дроны транслируют счёт, над ареной мерцают рекламные голограммы, но главное напряжение не на табло — оно в воздухе, между районами, между теми, кто завтра снова встретится в тёмных дворах у «Китайской стены».

Лёха по прозвищу Барабан играет за «Белый легион». Шлем старый, орёл на нём вспыхивает и гаснет. Клюшка вытерта до матовости. Тренер Дед скользит вдоль борта на металлическом протезе, коротко командует, не терпит сбоев.

Лёха слышит не только шайбу. Он слышит ритм. В раздевалке он отбивает его по металлическим шкафчикам, на льду — по борту, во дворе — по бетонному бордюру. Удары собираются в рисунок, рисунок — в строки. Про дворы, про солнце, про район, где каждый шаг проверяется взглядом.

В чемпионате участвуют и «Драконы Востока». Их экипировка блестит, коньки поддерживаются антигравитационными вставками, шлемы соединены с тактической нейросетью. С ними ездит группа поддержки. В центре — Мэй.
Мэй родилась здесь же, в бетонном массиве. Мать привезла из далёкой страны книги и привычку к трёхстишиям. Мэй носит форму с иероглифами, на выступлениях запускает микродроны, и те выстраивают в воздухе лепестки сакуры. В планшете — сотни хайку. Она читает их медленно, позволяя словам оседать в груди.

Сакура
Перед игрой с «Драконами» Дед собрал команду в раздевалке. Металлический протез скрежетал по бетонному полу, когда он скользил вдоль скамеек, врезая взгляд в каждого по очереди.

— Смотрите сюда, обезьяны, — начал он без предисловий. Голос у Деда был такой, будто гравий сыплется в железную бочку. — Выходим на октябрьских. У них там новые прошивки, нейроинтерфейсы, тактические схемы на сетчатке, мать их за ногу. Они сейчас видят лёд как компьютерную игру: красные — враги, зелёные — свои, шайба светится, пас сам идёт.

Дед остановился напротив Лёхи, сверкнул глазом — живым, второй был стеклянный, ещё с Вьетнама.

— И знаете, что я вам скажу? Всё это говно работает ровно до тех пор, пока им не прилетит в бубен. — Он рубанул ладонью воздух. — Потому что нейроинтерфейс, он, сука, умный. Он считает траектории, просчитывает риски, уворачивается от столкновений. Но когда ты просто подъезжаешь и даёшь человеку клюшкой по шлему — не по шайбе, а по шлему, — интерфейс виснет. Потому что в его программе нет команды «бояться». А человек — есть. И если ты его напугал, он уже проиграл. Хоть с имплантами, хоть без.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Я во Вьетнаме таких умников видел. С лазерными прицелами, с ночными режимами, с дронами-разведчиками. А мы с голыми жопами в джунглях сидели и ждали, когда они придут. Знаете, чем кончалось? Они приходили, а мы им — в бубен. Потому что техника не умеет орать матом. А я умею. — Дед усмехнулся, обнажив железные зубы. — Я однажды так заорал на вьетконговский патруль, что у их командира нейросеть сбойнула. Он потом по-русски заговорил, представляете? От страха. Три слова выучил: «мама», «пить» и «не надо».

В раздевалке хохотнули, но нервно.

— Короче, — Дед рубанул воздух снова, — забудьте про их железо. Лезьте в стыки, работайте корпусом, бейте по рукам. Пусть они боятся. Если октябрьский боится — он слепнет. Потому что его глаза — это экран, а экран глохнет, когда страшно. Поняли?
— Поняли, — нестройно ответила команда.
— Лёха! — Дед ткнул пальцем в его сторону. — Ты у нас сегодня в третьем звене. Выходишь, когда они подсядут. И без этих твоих... барабанов. Мне нужна шайба в воротах, а не ритм-секция. Ты понял?
— Понял, — кивнул Лёха.
— Повтори.
— Шайба в воротах.
— Умница. А если проебешь — будешь послезавтра отрабатывать. Разувшись.

Дед развернулся и заскрежетал к выходу, бросив напоследок:
— Выйти и разорвать. Это наш район.

Игра шла тяжело. «Драконы» катились красиво, как по учебнику: пас в одно касание, открывания, смена позиций. Их нейроинтерфейсы работали синхронно, будто один организм. Первый период «Легион» отбивался, второй — дышал в спину, третий — надо было дожимать.

Лёха вылетел на лёд, когда табло горело в пользу октябрьских. Трибуны гудели, дроны мельтешили над головой, рекламные голограммы мигали так, что рябило в глазах. Он поймал шайбу, отдал пас, рванул в зону.

— Давай, Барабан, жми! — орёт капитан от борта.

Лёха несётся к воротам, но краем глаза ловит движение у синей линии. Там, у борта, группа поддержки «Драконов» начинает свой выход. Помпоны взлетают в воздух, микродроны выстраивают из света лепестки, и в центре этого розового марева — она.

Мэй не танцует, она рисует телом воздушные па, оставляя после неоновый свет, образующий символы, как порезы на теле от катаны.

Не так, как другие чирлидерши — резко, отрывисто, на счёт. Она двигается плавно, будто вода течёт. Будто ветер качает ветку. Будто рисует в воздухе невидимые строки. Помпоны в её руках не хлопают, а стелются, оставляя светящиеся шлейфы. Дроны подстраиваются под её движения, лепестки сакуры кружатся вокруг, и на долю секунды Лёхе кажется, что он слышит не гул трибун, а музыку. Тонкую, тягучую, под которую хочется не забивать голы, а сидеть у стены и слушать, как слова ложатся на ритм.

— Лёха, твою дивизию, шайба! — орёт кто-то сзади.

Шайба уже у него. Он ведёт её к воротам, но взгляд приклеен к Мэй. Она делает пируэт, помпоны взлетают, и в этом движении — всё: весна, сакура, трёхстрочия Басё, которые она читает ему по ночам.

— В бубен ему дай! — несётся со скамейки голос Деда. Дед скользит вдоль борта, металлический протез высекает искры. — Ты чего встал? Жми, гниду, ломай!

Лёха слышит. Понимает каждое слово. Но слова Деда — квадратные, рубленые, они ложатся в ритм, который уже стучит в висках. Четыре строки. Четыре удара. Четыре матерных рифмы, чтобы врезать сопернику по ушам, чтобы Дед потом в раздевалке хлопнул по плечу: «Молоток, Барабан, так их и надо».

Четыре строки складываются в голове. Первая — про ковры, вторая — про лунные соли, третья — про то, как октябрьские боятся настоящей драки. А четвёртая должна быть финальной, смачной, чтобы все на трибунах выдохнули: «Во даёт!»

Но четвёртой строки нет.

Мэй делает ещё одно движение. Медленное, почти незаметное. Она поворачивает голову и смотрит прямо на него. Не на шайбу, не на ворота, не на суету вокруг. На него. В глаза. И в этом взгляде — не вызов, не насмешка, а что-то другое. Тёплое. Живое. То, от чего квадратные рифмы рассыпаются в пыль.

Лёха видит, как её губы шевелятся. Она не кричит, не скандирует — она шепчет. Сквозь гул трибун, сквозь грохот коньков, сквозь мат Деда пробивается тишина. И в этой тишине — три строки.

Ритм уходит из висков в пальцы. Из пальцев — в клюшку. Лёха бьёт по шайбе, но не в ворота. Он бьёт по борту.

Удар. Гулкий, низкий, он разносится по арене, накладывается на музыку. Второй удар. Третий. Ритм, рождённый из трёх строк, из её танца, из этого невозможного взгляда.
Шайба уходит в угол. Свисток. Скамейка взрывается матом.

После игры он идёт вдоль стены. В нише под аркой светятся строки. Ветки сакуры разрастаются по бетону. Он проводит пальцами по холодной поверхности. Краска теплит кожу.

— Слышь, художница, — голос раздаётся из темноты. — Ты чего стену портишь? За это знаешь что бывает?

Мэй вздрагивает, но не убегает. Она узнаёт его. Тот парень, что пялился на неё с лавки штрафников. Стоит, клюшкой о плечо постукивает.

— А ты чего стену долбишь? — огрызается она. — За это что бывает?

Лёха усмехается. Подходит ближе, рассматривает ветки.

— Красиво, — говорит он неожиданно для себя самого. — Только непонятно. Что за иероглифы?
— Это не иероглифы, — вздыхает Мэй. — Это хайку. Басё. Японский поэт. Жил триста лет назад.
— И чё писал? Про самураев? Про харакири?
— Старый пруд. Лягушка прыгает. Всплеск воды.
Лёха молчит. Секунд тридцать. Потом садится на корточки, проводит пальцем по бетонной крошке.
— Лягушка, значит... — он тихо смеётся. — У нас во дворе тоже пруд был. Точнее, лужа вечная. Мы туда кирпичи кидали. Тоже всплеск.
Он бьёт клюшкой по кромке бетона. Звук глухой, упругий. Ещё раз. Ещё.
— Это ты чего? — настороженно спрашивает Мэй.
— Это я так сочиняю. Без слов пока.
Она смотрит на его пальцы, сжимающие клюшку. Удар. Удар. Пауза. Удар.

Васильки
Чемпионат продолжается. Они встречаются в их нише. Почти каждую ночь. Говорят мало — больше молчат, сидят рядом, слушают, как ветер гоняет мусор по асфальту. Он иногда читает ей тексты, которые сочиняет по дороге: рваные, злые, про район, про драки, про то, как солнце кочумает над панельками. Она слушает, кивает, а потом отвечает строками — про воду, про ветер, про цветение, про то, как падают лепестки. Его рифмы квадратные, жёсткие, как бетон. Её — текучие, как Западная Двина весной.

Лёха приходит не с пустыми руками. Под курткой прячет цветы — синие, жёсткие, пахнут полем, пылью и ещё чем-то далёким, чего в городе не бывает.

— На, — суёт ей, будто краденое. — Это тебе.

Мэй берёт цветы, рассматривает. Проводит пальцем по лепесткам.

— Васильки? С Бежиного луга? — удивляется она. — Где нашёл?
— За гаражами растут, у пустыря. Там весь район так цветёт. Никто не сажал, сами пробились.
— Они же сорные. Сорняки.
— Ну и чё? — Лёха пожимает плечами. — Красивые же. И живучие. Им похер, где расти — хоть в поле, хоть у помойки. Всё равно цветут.

Мэй смотрит на него поверх васильков. Улыбается впервые за всё время — по-настоящему, не вежливо, а тепло.

— Не знаю я имени, Но ты мне так близок, Полевой цветок, — тихо говорит она. — Басё. Про тебя, получается.
— Во-во, — кивает Лёха. — Про меня.

Он мнётся, топчется на месте. Потом решается:
— Слушай, а Бежин луг. Почему именно туда?

Мэй прижимает васильки к груди.

— Тургенев. Проходили в школе, не помнишь?

— Я школу в девятом классе бросил, — Лёха усмехается. — Тургенева помню только по обложке. Мужик с бородой.

— Там рассказ есть, «Бежин луг». Пацаны сидят у костра ночью, лошадей пасут. И рассказывают друг другу страшные истории. Про русалок, про леших, про домовых. Вокруг темнота, туман, луга бескрайние. И костёр горит. А они боятся и слушают.

— Как мы, — тихо говорит Лёха.

— Что?

— Как мы сейчас. Сидим у стены, рассказываем друг другу страшные истории. Про свои районы, про драки, про то, что внутри живёт. Только костра нет.
Мэй смотрит на него долго. Потом переводит взгляд на стену, на свои граффити, на ветки сакуры, которые светятся в темноте.

— А стена — это наш костёр, — говорит она. — Горит и не гаснет.

Лёха молчит. Потом достаёт клюшку и тихо, почти неслышно, начинает отбивать ритм по бетону.

Мэй закрывает глаза. Слушает.

Граница
На перекрёстке у стены его останавливают двое. Свои. С района. Щипач и Кочерга — с детства во дворе трутся, с начальной школы. Щипач щурится, Кочерга лыбится, оба стоят вразвалочку, руки в карманах треников.

— О, Барабан, — тянет Щипач. — А мы тебя ищем по вечерам. Говорят, ты тут тусуешься регулярно. С той стороны.
— Рисует она, — отвечает Лёха, глядя в сторону. — Граффити. Никого не трогает.
— Рисует, — кивает Кочерга и ржёт. — Слышь, Щипач, а я тоже люблю, когда бабы рисуют. Особенно если у них кисточка мягкая и в нужном месте.
Щипач подхватывает:
— Да ладно, Барабан, колись. Чем вы там по ночам занимаетесь? Хоккейным инвентарем меряетесь? А то слышали мы, как ты там на барабанах долбишь. Это вы так прелюдию делаете, да? Сначала ритм, потом... ну, ты понял.
— Я говорю, рисует она, — Лёха сжимает клюшку крепче.
— Рисует-рисует, — Кочерга подмигивает. — Мы ж не против. Бивни сбривать тоже надо. Ты главное предохраняйся. А то нарисует она тебе не сакуру, а семейное положение. Слышал, у них в Октябрьском с алиментами строго.

Щипач уже не улыбается:
— Смотри, Барабан. На той стороне все враги. Попутаешь рамсы — разбираться будем по-взрослому. Забыл, чему Дед учил? Он тебе шайбу забивать велит, а ты, видимо, в другие ворота целишься.
— Дед учил на льду работать, — отвечает Лёха. — А не в чужие окна заглядывать.
— В окна не надо, — кивает Кочерга. — Ты, главное, за своими воротами следи, чтоб не пропустить. А то пропустишь — потом лечиться долго.

Оба ржут. Пауза тягучая, как смола.

— Ладно, Барабан, — Щипач хлопает его по плечу, сильно, почти больно. — Ходи, если чё. Дело молодое, у самого стояло. Только если что — мы тебя не знаем. И про то, чем вы там с драконовской занимаетесь, тоже не знаем. Даже если она тебя кисточкой... того.
— В общем, — подводит черту Кочерга. — Ты это... не подставляй район. А баба — она везде баба. Хоть с драконом, хоть с ковром. Главное, чтобы тихо было. И чтобы после тебя нашим ничего не прилетело.

Лёха не опускает глаз. Он помнит дворы, помнит драки, помнит разбитые носы. Но сейчас внутри что-то другое. Тяжелее кулаков. Тяжелее любого удара.

— Я пошёл, — говорит он и идёт дальше, чувствуя спиной их взгляды.
— Слышь, Барабан! — кричит вдогонку Кочерга. — Если чё, мы за тебя! Но только если она правда рисует!

Щипач добавляет тише, но так, чтобы долетело:
— Или хотя бы кисточкой умеет...

Лёха не оборачивается. Весна. Сука.

Мэй ждёт его в их нише. Васильки стоят в банке из-под тушёнки, вплетаются синим в розовые ветки сакуры. Она держит в руках баллончик, но не рисует.

— Сегодня на игре, — говорит она тихо. — Я на тебя смотрела. Ты как будто не здесь был.
— А где?
— Не знаю. В своём ритме.

Лёха садится на корточки. Проводит пальцем по бетону.

— Понимаешь, — начинает он медленно. — Когда я стучу, я будто... ну, будто разговариваю. Со стеной. С городом. С самим собой. А когда выхожу на лёд, надо просто забивать. Как робот. А я не робот.
— Ты поэт, — говорит Мэй.
— Чего? — он усмехается. — Я гопота дворовая.
— Поэт — это не профессия. Это когда внутри слова живут. У тебя живут.
Лёха молчит. Потом смотрит на неё.
— Дед узнает – убьёт.

Она касается стены.

— Сакура. Я никогда её не видела. Только на картинках. Но мне кажется, я знаю, как она пахнет. И как падают лепестки. Ветка скребёт по стеклу — а это сакура скребёт в трёхстрочия Басё. Понимаешь?

— Не очень, — честно говорит Лёха. — Но красиво.

Они сидят молча. Весенний ветер несёт запах воды и гари. Где-то лают собаки. Над стеной загораются первые звёзды, но их почти не видно из-за неона.

— Слушай, — вдруг говорит Лёха. — А что ты будешь делать, когда чемпионат кончится?
— Рисовать дальше.
— А если стены не останется?
— Стена всегда будет. Она же вечная.
— Ничего не вечное, — качает головой Лёха. — Даже бетон сыплется.
Мэй смотрит на него долго. Потом тихо:
— А ты чего боишься больше всего?
— Своё послезавтра проебать, — выдыхает он. — Разуться — и проебать. А ты?
— Что весна пройдёт, а я ничего не успею. Что будет просто... ну, вот это всё. — Она обводит рукой дворы, стены, грязь. — А сакура так и останется на картинках.
Лёха встаёт. Подходит к стене, прижимается лбом к холодному бетону.
— Слышишь, стена? — шепчет он. — Весна, блять, а не вот это ваше всё.

Мэй тихо смеётся. Подходит сзади, кладёт руку ему на плечо.

— Сбрить бивни. Смыть ливнем. Утром ранним.
— Сумасшедшая, — улыбается Лёха. – Ты хоть знаешь, что означает «сбрить бивни»?
— Избавиться от старого и накопившегося.
Лёха смеётся.
— Почти. Как это по-вашему… По-умному… Сбрить бивни на жаргонном означает — избавиться от старой застоявшейся в яйцах спермы.
— Самостоятельно или при помощи кого-то? — Мэй застенчиво улыбается.
— Ну тут уже как позволят современные технологии.

Весна.

Последний матч
Чемпионат выползает на финишную прямую. Таблица плотная, как бетонная крошка под ногами, каждая игра решает: быть или не быть. Выход на юниорский чемпионат мира висит на волоске, и волосок этот — матч с железнодорожниками.

«Северные рыси» приходят на арену как хозяева жизни. У них форма с голографическими нашивками, коньки на магнитной подвеске, клюшки из сплава, который в прошлом году только на Луне начали добывать. Они не идут — парят. Не смотрят — сканируют. В раздевалке у них, говорят, стоит аппарат для лунных солей, и каждый перед выходом получает свою дозу, чтоб глаза горели ровным химическим огнём.

«Легион» выходит из своей раздевалки, как из подвала: старые свитера, стёртые шлемы, клюшки, перемотанные синей изолентой. Но глаза — злые. Глаза не надо подкачивать химией, глаза у первомайских всегда налиты кровью от бессильной злобы.

Дед скользит вдоль скамейки на своём протезе. Металл скрежещет по бетону, высекает искры. Он останавливается напротив каждого, врезает взглядом — одним, живым, второй стеклянный не в счёт.

— Слушайте сюда, обезьяны, — начинает Дед без предисловий. Голос низкий, с хрипотцой, от которой у дронов-трансляторов сбоит цензура. — Выходим на железнодорожных. У них импланты новейшие, у них соли лунные, у них реакция, которой у вас никогда не будет, даже если вы всю жизнь будете жрать протеин и молиться на штангу.
Он делает паузу. Обводит взглядом скамейку.

— И что? А ничего. Потому что бить по железу бесполезно. Их руки стальные, ноги стальные, головы — почти стальные. Вы им клюшкой по шлему — а у них демпферы, вы им в корпус — а у них амортизация. Понимаете? Вы их не пробьёте. Ни силой, ни скоростью, ни выносливостью.

Кто-то сзади вздыхает тяжело.

— Поэтому, — Дед повышает голос, — будем путать им рамсы. По-другому никак.

Он наклоняется вперёд, почти шипит:
— У них там, в Железнодорожном, всё на деньгах стоит. Папаши у них кто? Логисты, контрабандисты, начальники составов. Мамаши — кто? Бывшие стюардессы, нынешние содержанки, а то и вообще непонятно кто. Вы поняли, куда я клоню?

Тишина на скамейке становится звенящей.

— Бейте по самому больному, — чеканит Дед. — Не по челюсти — по башке, но словами. Кричите им прямо в ухо, когда в стык идёте. Чтоб их нейросети висли от мата, чтоб импланты сбоили от унижения.

Он тычет пальцем в воздух:
— Эй, ты, с краю, с новой клюшкой! А папа твой знает, что ты тут с нами позоришься, или он поезда гоняет, пока мамаша на вокзале клиентов ловит? А ты, в центре, с накачанными плечами! Это от солей или от отца-педика, который тебя с детства на массаж водил? Слышь, вратарь! Твоя мать сегодня с кем спит — с начальником станции или с составом целиком? Она же экскортница, все знают! У неё клиентура по расписанию, как поезда!

Дед орёт, и каждое слово врезается в память.

— Вы им про пап! Про мам! Про то, что их сёстры работают на вокзале, а братья — вокзальные же проститутки! Про то, что они не мужики, а железяки с прошивкой, потому что своих яиц у них нет, одни аккумуляторы! Про то, что их девушки спят с теми, у кого деньги, а не с ними, потому что от них пахнет машинным маслом и спермотоксикозом!

Дед переводит дух. Металлический протез скрежещет, когда он разворачивается к Лёхе.
— А ты, Барабан, — Дед смотрит тяжело, — Заканчивай свои пиздострадания. Ты у нас поэт, блин. Ты им лучше стихи почитай. Про то, как их папы с мальчиками в тамбурах ездят. Достань рифму такую, чтоб у них нейросети взорвались. Ты же умеешь.

Пауза.

— Тебе был срок, Лёха, — тихо говорит Дед. — Весь чемпионат срок. И что? Ты его прожёг. Сидел на скамейке, в облаках витал, под стеной с драконовской своей шушукался. Сегодня последний шанс. Выходишь — и делаешь. Не для меня — для района. Для тех пацанов, которые на трибунах сидят и верят, что мы не просто быдло с окраины. Понял?
Лёха кивает. В горле ком.

— Выходим через минуту, — Дед хлопает ладонью по борту. — И помните: бейте по больному. По самому больному. Чтобы они ушли со льда не с проигрышем — с унижением. Чтобы неделю не могли в глаза друг другу смотреть. Чтобы их дорогие импланты записали этот позор на подкорку и проигрывали каждую ночь в кошмарах.
Лёха выходит на лёд.

Стадион ревёт. Железнодорожные трибуны пульсируют электронными ритмами, октябрьские дроны выстраивают в воздухе иероглифы, первомайские просто матерятся в такт, перекрывая всех.

Шайба скользит к нему. Он слышит крики, гул, металлический звон коньков. Видит, как «Северные рыси» перестраиваются, как их глаза светятся химическим ровным огнём, как импланты синхронизируются в единую сеть.

А в голове — другой звук.

Ночной ритм под стеной. Голос Мэй, читающей Басё. Её пальцы на его руке. Васильки, синие, как небо, которого здесь не видно из-за неона.

Дед орёт со скамейки, подсказывает, матерится, раздаёт указания. Лёха слышит, но не слушает.

Потому что в голове — три строки.
Сакура скребёт в трёхстрочия Басё...

Он берёт шайбу и едет в зону. Не чтобы забить. Чтобы сыграть так, как никто не ждёт.
Удар разносится по арене.

Не просто звук — вибрация. Она уходит от клюшки в лёд, от льда — в бетонные плиты трибун, от плит — в металлические фермы перекрытий. Второй удар. Третий. Ритм, который Лёха выстукивал ночами у стены, теперь бьётся в сердцевине стадиона.

Табло мерцает. Цифры счёта плывут, складываются в иероглифы, рассыпаются. Дроны трансляции зависают в воздухе — их стабилизаторы не могут выбрать точку фокуса, камеры дёргаются, ищут источник. Звук заполняет всё: ледовые коробки, раздевалки, вентиляционные шахты, коридоры. Где-то в подтрибунном помещении начинают звенеть старые трубы отопления — они не звенели со времён первой пятилетки.

На огромных экранах, поверх телетрансляции, вспыхивают строки. Они не имеют отношения к матчу. Городская сеть подцепила их с граффити Мэй — дроны безопасности фиксируют светящиеся буквы на «Китайской стене» и транслируют в общий доступ:

Капли по стеклу.
Кто-то стучит в ответ.
За стеной весна.

Лёха бьёт снова. Ему плевать на шайбу. Плевать на счёт. Плевать на то, что Дед потом сделает. Внутри — только ритм. Только Мэй. Только стена, которая сейчас не разделяет, а соединяет — звуком, вибрацией, этим дурацким, невозможным резонансом.

Стадион молчит.

Потому что стадион слушает.


Ночь улица фонарь
Он идёт к стене. Привычная хандра расползается по телу, греет и душит. В наушниках у прохожего просачивается «Naked Lunch». Слова цепляются за сознание, перекраиваются, становятся «голым завтраком». Лёха усмехается. Разувшись, он уже потерял своё «послезавтра». Впереди пустота.

Мэй ждёт его в нише. С баллончиком, с васильками, с тревогой в глазах.

— Проиграл? — спрашивает она.
— Выгнали, — отвечает Лёха. Садится на бетонный блок, опускает голову. — Всё, Мэй. Нет больше Барабана. Есть просто Лёха, который долбил по борту, когда надо было забивать.
— Ты не просто долбил. Ты музыку делал.
— Кому она нужна, эта музыка?
Мэй садится рядом. Молчит долго. Потом говорит:
—Сверчок поёт. Никто не думает, что скоро. Ему конец.
Лёха поднимает голову.
— К чему это ты?
— К тому, что всё временно. И музыка, и хоккей, и мы. Но сверчок всё равно поёт.
— Жаркое из сверчков, — вдруг говорит Лёха. — Слышала такое?
— Что?
— В книжке одной читал. «Naked Lunch». Там чуваки жаркое из сверчков заказывают. Типа, будущее, всё искусственное, а они — сверчков. Самых простых. Чтобы хоть что-то настоящее сожрать.
— Знаешь, что я нарисую сегодня?
— Что?

Она встаёт, подходит к стене.

Сакура скребёт в трёхстрочия Басё.

— Это уже есть, — говорит Лёха.
— Это будет везде.

Она начинает рисовать. Лёха смотрит. Бетон оживает ветками, цветами, строками.
— Мэй, — говорит он. — А что будет, когда стена кончится?
— Стена не кончится. Она внутри.

Она оборачивается. В глазах — свет фонаря, отражённый. Несколько секунд они не двигаются. Зрачки расширяются, вбирают темноту, отражают друг друга. Пространство между ними наполняется жаром. Взгляд становится действием. Мир сжимается до двух точек, соединённых невидимой линией.

Голографические решётки вспыхивают между ними. Система безопасности реагирует на сближение. Световые полосы проходят по бетону, делят пространство. Стена выполняет свою функцию. Световые полосы режут бетон, делят пространство.

— Твою мать! — Лёха бьёт кулаком по голограмме. Ладонь обжигает. — Мэй!
Она прижимает ладони к свету. Сквозь мерцание видно её лицо.
— Я здесь.
— Вижу. Как вырубить эту херню?
— Никак. Просто постоим.

Он достаёт клюшку и бьёт по металлической трубе. Ритм. Громкий, злой, отчаянный. Мэй прижимает васильки к груди. Лепестки осыпаются на асфальт.

Лёха достаёт телефон. Экран отражает его лицо и розовые ветки над головой. Он открывает приложение такси. Палец зависает на секунду.

Он набирает адрес:

Бежин луг.