СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ

Автор: Чхеидзе Заза В мае лило без устали, словно само Небо решило наконец-то вымыть землю от всех её старых грехов. И в начале июня дождь не унимался — он шёл ровно, упрямо, с тем терпением, с каким только умеют ждать очень древние вещи.
Днём ещё случались просветы: солнце вдруг выглядывало, бледное и усталое, точно странник, который слишком долго шёл по небу и уже не помнит, зачем. К вечеру же ветер, этот хитрый посланец иных миров, приносил с собой горсть тяжёлых облаков, набрасывал их на Богом забытое село, как старый плащ на плечи, и начиналось.
Парамона непогода выводила из себя не потому, что он её ненавидел. Напротив. Он всегда любил дождь — любил его голос, его запах мокрой земли и прелой листвы, любил, как тот стучит по жестяным крышам, точно пальцы слепого, ищущего дверь в иной дом. Но теперь в груди у него поселился другой дождь — тяжёлый, внутренний, без просвета. Всё дело было в старом доме в деревне.
Зимой дел находилось столько, что выбраться в село казалось почти невозможным. Хотя нет — иногда он всё-таки приезжал. Приезжал, когда уже лежал снег и воздух звенел от мороза. Тогда в доме топили печь, кололи большого кабана, обваривали его кипятком, пока кожа не становилась белой и гладкой, словно пергамент древней книги. Потом долго разделывали тушу, и начиналось то священнодействие, которое невозможно назвать просто «пьянкой»: шашлык, водка, разговоры, которые постепенно теряли края, как старые иконы теряют золото. На второй день всё уже заканчивалось каурмой и вином, густым, как кровь забытых богов.
А перед самым отъездом Парамон, уже сильно пьяный, два дня не протрезвлявшийся, всё-таки поднимался. Он брёл по заснеженной тропе, тяжело переставляя ноги, точно шёл сквозь толщу воды. Подходил к своему плетню, клал на него обе руки, будто опирался на край мира, и долго смотрел на старый дом.
Дом стоял заброшенный, с крышей, просевшей под тяжестью снега, словно под тяжестью всех нерассказанных историй, что накопились в его стенах. Он утопал в заснеженном саду, жалкий и величественный одновременно, как старик, который уже не помнит своего имени, но всё ещё хранит в себе целые вселенные.
И тогда Парамона охватывала тоска — та особенная, тоска джигита, который вдруг понимает, что битва, которую он вёл всю жизнь, велась не с внешним врагом, а с самим временем.
Глаза его начинали блестеть, и слёзы — тяжёлые, медленные, почти нечеловеческие — наворачивались, не спеша скатываться по щекам, точно капли дождя, которые никак не могут решиться упасть на землю.
Он стоял так долго, пока ветер не начинал петь в голых ветвях яблонь старую, очень старую песню, которую слышали ещё его деды, а может, и те, кто жил задолго до них. Песню о доме, который ждёт, и о человеке, который всё никак не может вернуться домой по-настоящему.

Старший сын Парамонов Глахо стоял по пояс в тихой заводи — там, где вода тепла, как кровь матери, и столь же непрозрачна.
Что-то скользнуло под поверхностью — не рыба, не змея, а то, что умеет притворяться тенью тени. Боль вошла в лодыжку, как зуб входит в судьбу. Он не закричал. Только вздрогнул — как вздрагивает удочка.

Пришли они к старухе-травнице, когда солнце склонилось. Долго смотрела она на рану, не касаясь. Потом подняла выцветшие глаза и произнесла — голосом низким, почти подземным: «Это Калахрум. Он кусает не тело — он кусает судьбу. Договор, заключённый им, старше всех наших отцов. Укушенный должен жениться ровно через семь дней. Иначе — горе».

В ту же ночь отец Парамон вошёл в комнату с дикими глазами — как входит человек, узревший собственную смерть в зеркале. «Женись! — кричал он. — Хоть ведьму с болота приведи, хоть ту, что снится мне собакой! Женись хоть на бляди— иначе зверь доест нас всех!»
Глахо лежал неподвижно и смотрел на отца, будто видел не отца, а лишь голос древнего проклятия, говорящий его устами.
- Ладно, ладно отстань ,- сказал он .
Наутро вышло ликующее майское солнце. Сыновья Парамона стояли у заводи рядом — как жрецы у алтаря воды. Рыбачили. Блаженствовали с закрытыми глазами, ибо так лучше чувствуется дрожь лески в пальцах.

Глахо первым открыл глаза. Из воды выезжала двуколка — едва касаясь поверхности, будто вода была только сном. Тяжело спрыгнул отец. Сложил ремень вдвое — как складывают ритуальный нож перед жертвоприношением. «Почему не откликаетесь, когда зову?!» — голос его был нечеловеческим.

Тяжёлый конец ремня впился в лодыжку — как змея, как второй Калахрум. Кулики и чибисы взлетели, и казалось — само небо треснуло. Глахо побежал. Перебрёл заводь, прорвался сквозь заросли, и в руке его была поднята удочка — как копьё, как посох шамана.

За плетнём у мельницы он остановился и взглянул на ноги. Ран было две. Одна — тёмная, от Калахрума, пульсирующая обещанием свадьбы. Другая — алая, от отцовского ремня, сочащаяся, будто ремень тоже был частью той же сделки.
Он нарвал подорожника, кровь стала темнее. Опёрся на удочку, как на посох, и пошёл дальше — уже не совсем человек. Уже дважды отмеченный.

У мельницы встретил его Тамаза, сын парикмахера. Долго смотрел на раны. В глазах его было странное восхищение. «Красиво идёт кровь», — сказал он тихо, почти с уважением. Перевязал: кора тутовника, лист кульмухуса, подорожник — наложил, будто ставил древнюю печать. И произнёс, глядя в глаза: «Семь дней. Не больше. Калахрум не шутит. И отец твой теперь — лишь его голос». Глахо молча кивнул. Солнце стояло высоко. А в тихой заводи, под водой, что-то улыбалось — ожидая свадьбы. Или конца всего.
Глахо, первенец в роду Пармена, влачил дни свои в пыльных пределах забытых селений, где само имя семьи его стало синонимом бесплодной земли и пустых закромов. В тех краях, где каждый шаг взвешивается на весах выгоды и корысти, двери домов захлопывались перед ним с сухим, безжалостным стуком, предвещавшим вечное одиночество, словно горный ветер, что несёт только холод и запустение.
Но судьба — эта капризная распорядительница земных комедий и трагедий, — указала ему путь в заоблачную теснину, зажатую между двумя левиафанами-ущельями, где скалы, как древние стражи, стоят в вечном молчании.
Там, под сенью высоких кедров, что шепчутся с ветром о тайнах веков, обитал старый мастер Эгнатэ. Руки его, пахнущие дубом и терпким виноградным спиртом, стягивали обручи на бочках для лучшего коньяка империи, словно сам он был частью этой древней, упорной работы гор и леса. Дочь его, по слухам, обладала красотой столь совершенной, что казалась изваянием, сошедшим с фасада старого кафедрального собора, где святые лики взирают на мир с печальной мудростью.
Сговор был короток, как удар молота по наковальне: через неделю — обручение.

Младший брат, юный Себо, одержимый лихорадкой семейного спасения, принялся опустошать скудные владения рода, как воин, что в отчаянии сжигает свой последний мост.
Это было подлинное сотворение из ничто, тяжёлое, как горный обвал:
Кровавая жатва — куры, индюки и поросята были пущены под нож или проданы за бесценок, и кровь их смешалась с пылью двора, словно приношение злым духам нужды.
Белое золото — семь мер муки, последний оплот против голода, покинули амбар, уйдя в чужие руки, как надежда, что улетает с ветром.
Одеяние триумфа — на вырученные гроши был куплен бархатный костюм-тройка, что сковывал движения, словно тяжёлые латы воина, и кольцо, сверкающее фальшивым блеском обманчивой надежды.
Они явились в дом бочара, неся в руках нарядные бонбоньерки, словно реликварии с мощами святых, что несут в храм в час великой мольбы.
Но когда Глахо поднял взор на суженую, холодная дрожь пронзила его естество, как острый кинжал горца. Пред ним стояла не та дева-видение, не светлый образ, рождённый мечтой, а плод хмельного грехопадения мастера Эгнатэ с заезжей блудницей — существом, отмеченным печатью бесстыдства и тяжёлой судьбы.
— Нас обманывают! — вскричал Глахо, пятясь к выходу, как раненый зверь. — Это подмена! Это насмешка над нами и над небом, что взирает на нас с высоты!
Узел судьбы
Но Себо, чьё лицо осунулось от пережитого разорения, словно скала, иссушенная долгой засухой, схватил брата за край нового пиджака. Голос его звучал как приговор горного закона, тяжёлый и неотвратимый:
— Не губи нас, Глахо. За пуговицами этого костюма — одна лишь пустота и пепел. Я продал всё, до последнего перышка, до последней крохи. Если ты не введёшь в дом эту женщину с её приданым, проклятие нищеты запечатает наши двери навечно, как камень, что падает в пропасть. Ни я, ни наш средний брат не познаем тепла ложа и радости очага. Мы станем тенями в пустыне, бродящими без имени и без следа.
Бабуна, внебрачная дочь бочара, эта нежданная невеста, подслушала их спор с ледяным спокойствием существа, уже познавшего дно жизни и её горькие уроки. В её глазах вспыхнул огонь внезапного торжества, как искра в ночи над костром изгнанника. Поправив тяжёлую шаль, она произнесла, чеканя слова, словно монеты на весах судьбы:
— Я не переступлю порог вашего дома как наложница или тень. Только венчание в храме, при полных свечах и густом запахе ладана, сделает меня вашей женой перед Богом и людьми.
Так, под гул церковных колоколов, что разносился эхом по ущельям, и под шепот разорённых дворов, началась эта свадьба — пир во время чумы, где вместо сладкого вина радости пили горечь осознанного выбора, тяжёлую, как горная ноша, что несёт человек сквозь всю свою жизнь.
И небо над тесниной молчало, как всегда молчит оно над делами человеческими — суровое и вечное.

На следующий же день, едва только первое солнце коснулось зубчатых гребней Кавказа, молодожёны поднялись тропою, что вилась, словно змея раскаяния, к храму, который не был воздвигнут руками человеческими, а был вырван из самого чрева скалы, будто Господь в незапамятные времена запечатал в камне свою древнюю скорбь.
Это была старая грузинская церковь, высеченная в теле горы ещё тогда, когда вера здесь была сурова, как клинок первого апостола, и не терпела ни позолоты, ни лести. Купол её сливался с утёсом так плотно, что казалось — сама гора молится. Внутри царил сумрак пятнадцатого века: тяжёлый, душный, пропитанный ладаном столетий, холодный, как дыхание ледников, что вечно стерегут эти ущелья. На стенах из пористого туфа, словно из самой плоти земли, проступали лики святых — простые, измождённые, с глазами, старше самой человеческой истории . Они смотрели так, будто уже знали всё, что случится с этими двумя душами.
Под этими сводами, помнившими и царские молитвы, и предсмертные стоны холопов, свершалось ныне Таинство — тяжёлое, как цепи, и неизбежное, как приговор.
Глахо, раб Божий, стоял неподвижно, точно каменный столб, зажав в потной ладони восковую свечу. Огонь её дрожал, высвечивая крупные капли пота на лбу и грубо сшитую тройку — последнюю роскошь разорённого поместья, купленную ценою последнего петушиного крика.
Рядом с ним, под тяжестью омофора судьбы, стояла Бабуна — та самая «подменная» невеста, внебрачная дочь бочара, чьё имя уже давно звучало в деревне как горькая шутка Господа.
Отец Илларион, протоиерей с бородою, густой и жёсткой, словно лопата, привыкшая копать не только могилы, но и самые глубокие ямы человеческих грехов, возложил на их головы венцы. Золочёные обручи в полумраке скальной церкви казались не царскими коронами, а терновыми венцами нужды и неизбежности. Грузинское многоголосие, мощное и древнее, поднялось под своды, ударилось о высеченные орнаменты и вернулось обратно, связывая души этих двоих не в сладостном экстазе любви, а в железных оковах церковного канона.
Когда последнее «Аминь» растаяло в расщелинах камня и над парою сомкнулась тяжёлая, как свинец, тишина, прерываемая лишь треском догорающих свечей, наступил миг земного расчёта — тот самый, когда святое мгновенно становится торговлей.
Шафер и младший брат Себо, всё ещё чувствуя в кармане холодную пустоту разорённого дома, подошёл к протоиерею. Отец Илларион, на широкой груди которого поблескивали два креста — знаки многих духовных побед и ещё большего долготерпения, — смотрел на них с той иронической кротостью, какая бывает только у священников, видевших слишком много свадеб и слишком мало счастья.
— Отец Илларион, — спросил Себо, трогая пальцами потёртый кожаный кошелёк, — сколько с нас за труды Ваши?
Священник медленно поправил епитрахиль и ответил голосом, в котором шуршал старый пергамент и слышался лёгкий, почти незаметный смешок судьбы:
— Заплатите, сын мой, ровно столько, насколько дорога вам эта невеста.
В наступившей тишине было слышно, как пальцы Себо шарят в кошельке. Они миновали фиолетовые четвертные, презрели красные червонцы, обошли серые пятёрки и даже зелёные «трешки» показались ему слишком щедрой милостыней за эту сделку с совестью. Наконец он вытащил одинокий жёлтый рубль и протянул его священнику дрожащей рукой.
Отец Илларион принял деньгу молча. Закрыл тяжёлый, обтянутый кожей требник, отложил его на аналой. Потом, с движением, полным неожиданного почтительного любопытства, протянул большую, грубую руку и приподнял густую фату, скрывавшую лицо Бабуны.
Свет свечи упал на черты ее. В лице невесты было заметно мрачное торжество обладания.
Священник недолго смотрел. Потом голос его, гулкий, как удар колокола в пустой горе, прозвучал под сводами:
— Подождите дети мои… Не уходите так скоро. Вам полагается сорок копеек сдачи