ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ

Автор: Чхеидзе Заза Однажды дети сидели ровно, как перед раздачей, а Гудил Иванович, уже слегка покрасневший от воспоминаний, объявил:
— Сегодня, дети мои, день открытых дверей. Пришли мои фронтовые товарищи. Слушайте и запоминайте.
И правда: в некоторые учебные дни Гудил Иваныча навещали другие ветераны войны, которых звали Якинто, Соин, Нарикаант Гига и еще несколько человек с именами, похожими на названия далеких гор. Они являлись рано, когда в коридорах еще пахло сырыми половиками и мелом — тем особым школьным запахом, в котором мел отдает мелом детства, а половики — сыростью казенного утра, — и учитель сразу уводил их в химическую лабораторию. Там, среди колб и реактивов, пахло уже совсем иначе: крепким спиртом, разведенным чем-то сладковатым, тем приторным духом, что бывает только у напитка, наспех смешанного двумя руками, отвыкшими от мирной аптекарской точности. Через полчаса они выходили оттуда, держась за стены, и выполняли просьбы детей — рассказать что-нибудь про войну.
Однажды Якинто явился в парадной форме, с орденом Красной Звезды, вместе с Нарикаант Гигой. Дети смотрели на них глазами, полными священного трепета, и видели великих воинов — вроде Александра Матросова, грудью закрывшего амбразуру, или генерала Карбышева, которого немцы облили водой на морозе. Только выживших. Дети не знали, что эти двое не пришли бы в такую рань, если бы их не мучило чувство невыносимого похмелья.
Выйдя из лаборатории, где они изрядно приняли крепкого напитка, качались они в классной комнате, как тополя на ветру. Прикрывали ладонями медали на кителях, чтобы те не звенели слишком громко, и смотрели на детей глазами небесного цвета.
Якинто начал рассказывать, и голос у него был тихий, довольный, почти ласковый:
— Под Вроцлавом, дети, мы рыли большие рвы. Очень хотелось пить, но даже росы поутру на траве не было. Трава пахла пылью и железом — сухим, горячим запахом металла, нагретого солнцем и отчаянием, запахом, что въедается в ноздри глубже, чем страх. Бомбили нас — но так хотелось жить, что мы вдыхали воздух и забывали выдохнуть. Не говорили громких слов, когда наливали наркомовские сто грамм. Было не до тостов: могли убить свои же. Ведь на сто человек был всего один-единственный граненый стакан. Один. Передавали его по кругу, и от каждого глотка к следующему тянулся тот же запах спирта пополам с порохом, какой потом преследовал меня всю жизнь, стоило только открыть бутылку.
Был дот на каждом из углов, и немцы не прекращали стрельбу, потому что их пулеметчикам запрещалось покидать его даже для перекура. Огонь шел стеной, ровной, беспощадной, методичной, как работает хорошо отлаженная машина смерти, — не всплесками, не вспышками ярости, а размеренным, страшным в своем спокойствии гулом, будто сама земля превратилась в наковальню, а снаряды — в молоты, бьющие без устали, час за часом, не ведая усталости. Была у нас землянка — ни света, ни воды. Был хлеб — довесочек беды. Сон сокращался в забытье от выпитого спирта. Не стреляли мы, потому что кончились патроны. Была судьба на всех одна.
Сейчас я растерял имена однополчан. Но однажды вдруг пришел ко мне посыльный и сказал:
— Якинто, тебя зовут в штаб. Кремль на связи.
Усмирил я свой страх и пошел. Оказалось, вызывают меня по какому-то важному делу к самому главному командующему. Исполнен малых сил, поехал, конечно.
Как только вошел в Кремль, увидели меня родственники Сталина. Всплеснул руками кто-то из них: ах, здравствуй, Якинто дорогой, а исхудал-то как... Напекли кукурузных лепешек — мчади, пожарили телячью печенку с луком, налили в тарелку суп харчо, и в комнате сразу запахло домом — тем теплым, топленым духом масла и кинзы, который способен в одну секунду стереть любую войну, любой фронт, любые версты между человеком и его детством. Покормили, напоили, помыли, побрили, одели, причесали и повели в кабинет к главному командующему.
Захожу — а там сидят Сталин с Берией и играют в нарды. Кости стучат по дереву, как далекая артиллерия — тот же сухой, короткий, повторяющийся звук, только без смерти внутри. Говорит мне Сталин:
— Якинто, вся надежда на тебя. Порох закончился у нас. Помоги с запасом. В долгу не останемся.
— Есть, товарищ главный командующий, — сказал я. — Разрешите выполнять?
Закинули, значит, меня и взвод партизан из молдавских цыган в немецкий тыл парашютами, аккурат под Ковель, чтобы снабжение врагу перерезать. Приземлились, осмотрелись: на путях стоит целехонький немецкий эшелон — шестнадцать вагонов с порохом в мешках! И фрицы вокруг ходят, важные такие, семафор ждут. Воздух пах углем, смазкой и чем-то сладким, почти праздничным — тем особым запахом станционной ночи, когда пар, металл и машинное масло смешиваются в нечто, похожее на предчувствие салюта, хотя салютом здесь и не пахло вовсе.
Цыгане мои — ребята шустрые. Гитары в руки, монистами зазвенели, пошли часовым зубы заговаривать:
— Ай, красивый, позолоти ручку, всю правду скажу про восточный фронт. Скоро уже вы будете пировать с девчатами в серных банях Цхалтубо. Враги пленные будут вам официантами. Будете есть хинкали, а в них будете жопками кидать.
Немцы уши развесили, устав забыли. А мы в это время тихонько сзади — шмыг в кабину машиниста! Немецкую бригаду вежливо под зад коленкой на насыпь выставили, а за руль наш дед Янош сел. Он до этого только кобылой управлял, так что вместо тормоза дернул гудок. Паровоз как заорет на весь лес! Угля в топку поддали, хворостом прижали — и ходу! Фрицы в растерянности, стрелять боятся: одна пуля в вагон — и от станции даже названия на карте не останется. Так и летели мы до самого Бреста с ветерком. Вместо уставных флажков из окон цыганские шали развевались, а Янош всю дорогу локомотиву кричал:
— Но, родимая, залетная!
Доехали мы до Бреста затемно, и когда паровоз, пропахший углем, маслом и гарью, влетел на станцию, дежурный по путям чуть не слег от изумления: шестнадцать вагонов пороха, украденных прямо из-под носа у немецкой комендатуры, да еще с цыганским хором на подножках, поющим что-то такое залихватское, что даже часовые у шлагбаума заулыбались, не понимая еще, кого встречают.
Доложили наверх. Через два дня опять вызывают меня в Кремль. Прихожу — а там уже не только Сталин с Берией, но и весь генштаб. Накрыт стол: сациви, купаты, харчо, что меня в первый раз кормили, но из перепелок. Сталин поднимается, обходит стол, обнимает меня по-кавказски, крепко, и говорит:
— Якинто, дорогой, порох твой нас от большой беды спас. Народ этого не забудет.
А я ему отвечаю: не мне спасибо говорите, товарищ главный командующий, спасибо моим цыганам — заслуженным актерам фронтового театра, артистам народного фольклера, с душой, да деду Яношу.