Барак

Автор: Ёлыч Я действительно родился 11 сентября какого-то года в красноярском роддоме №3. Роддом был старый и деревянный, его давно снесли. Архивы при отступлении сожгли коммунисты. Принимавшая меня акушерка умерла, а главврач эмигрировала в Израиль. Для поздравления моих родителей осенью того же года Красноярск тайно посетили Никита Сергеевич Хрущёв и Юрий Гагарин. Но и они ушли в сумрак и лежат один на Новодевичьем, другой считается что в Кремлёвской стене. Факт и дату моего рождения может подтвердить мама. Но мама иногда подтверждает, а иногда нет. И если она говорит мне: "… твою мать!", то не совсем понятно, что она имеет в виду.

Жили мы тогда в бараке на Спартаковцев (все ударяли на о). Деревянные Николаевка – Алексеевка, семьи рабочих паровозоремонтного и телевизорного, резервация среди наступающих хрущевок. Для культурного досуга – кинотеатр "Ударник".
Теперь понастроены элитные дома с пятёрками по ландшафтному дизайну, киношки стали кинокомплексами. На месте заводов супермаркеты. В городе модная брусчатка, фонтаны булькают и пальмы колосятся – и это не шутка!

А барак – стоит. Стоит, зараза.

С новым кинокомплексом недавно такая тема.

Привёз маме билет на дневной сеанс. Звоню вечером.
– Ой, так понравилось, так понравилось! – воркует мать умильно. – Такая (вздыхает) красота! Такая… красота!
– А как фильм?
– Фильм? А я не пошла. Билет сдала и купила мороженое…
Представляю её у барной стойки, с блаженной улыбкой ковыряющую сладкие снежки, и я, как пишут в креативе, "паццтулам". Почтенная старушка.
– Сам ты как старушка, – огрызается ма. – Поседел уже… от многожёнства…

…Барак двухэтажный, лоскут двора. Запах помойки, дощатый уличный туалет – известь по занозам; белье на веревке, весёлые веснушки мочи на снегу.
По радио звонкая пионерская песня:

Мы шли под грохот канонады,
мы смерти смотрели в лицо!
Вперед продвигались отряды
Спартаковцев, смелых бойцов.
Средь нас был юный барабанщик,
в атаку он шел впереди,
с веселым другом – барабаном,
с огнем пионерским в груди!

Пролетарий папа умел три вещи: работать до излома, вдохновенно пить и гонять нас по подъезду в свободную минутку. А бегали часто. Не переносившая спиртного мать страдала нехорошей привычкой: прятала от отца недопитое. Проснувшись, папа принимался за поиски, и если в игре ему не везло, то прятались мы.

…Лето, пыльный лучик проникает в щель стайки, на тряпках неопрятная пьяная девка, просит еды и закурить.
…На дворе трава, на траве братва. Вся братва – в дрова. Получка "в заводе".
…Девочка в смешных сандаликах читает пятилетнему мне про цветик-семицветик.
…Добрый сосед с первого этажа распахнул окно и угощает пацанов мокрым хлебом с прилипшим сахаром.
…Пустырь за бараками, лопухи и куриная слепота, изумрудные бутылочные осколки, фамильная драгоценность – выпавшая из маминой брошки граненая стекляшка.

По Новосибирской семенит из роддома соседка баба Валя Потылицына.
- Ну что, родила Маша? Стяпан?
- Не Степан, а две Степаниды. Ой горе мне горе, богатым жеребятки, а бедным ребятки…
Дочь бабы Вали сошлась с веселым боксером Васей, прочно сидевшим на стакане. У остроносой Марьи и буйного Василия уже было по девочке от первых браков.

…Утро, малиновое железо печки, зеленый горшок под стулом. Ваза с конфетами "Белочка". Куксятся Лена и Галя, двойняшки. Им по два года, мне – четыре. "Белячку! Белячку!" – хнычет Галя. Лена, получив по заднице, молчит. Их деловито одевают.
…Замотанного в пуховую шаль мальчика везут на санках в детский сад. Поскрипывают полозья, я смотрю в заиндевевшую щелку, клонит в сон.
…Нас с папой фотографируют у завалинки барака. В кармане пальтишки слипшийся ком карамели в газетном кульке, карман узкий, я пытаюсь достать сахарный шарик, опускаю голову – и остаюсь на бледном снимке – короткие брючки, шапочка-шлемик, отец от солнца щурится – апрель.
…1967-й, пятидесятилетие Софьи Власьевны. Новые юбилейные монеты – 10, 15, 20 копеек. Еще полтинник и рубль, но у меня их нет. Двугривенник с "Авророй" кладу в патрон настольной лампы, вкручиваю стекло и включаю. Бьёт в нос горько-кислым, на блестящем диске остаётся табачное пятнышко.
Эмпирик.

Мне было девять, когда переехали в хрущ.
И крутануло по спирали – двойняшки выросли, у Гали дочь Валентина, у Лены сын – Валентин.
Исчез боксер Василий, однажды не вернувшись из тюрьмы. Тетя Маша умерла, и баба Валя умерла, дожив до 94 лет.
Умер отец.
А бараки, ставшие ниже, так и стоят между Ладушкой и жд техникумом (сейчас, подозреваю, колледж).
И ни к кому не стукнуть в дверь и не улыбнуться.

Секундочку. Звонят.

– Аллё. Чем занимаешься.
– Да так, собственно… А что.
– Всё пишешь поди. Академик. Менделеев.
– Ма, что за наезды.
– Ведёшь себя, как Солженицын… А потому!! Его жена рассказывала – по радио слушала – никогда посуду за собой не убирает…

Впервые сравнили с классиком. И кто. Мама. Самый близкий, самый, как говорится, родной человек.

Как-то осенью: мимо ехал – не проехал.
Встретила отчизна недружелюбно – кинулся под колёса и залаял каштановый дворовый пес.
Стоят бараки в окружении рядов одинаковых гаражей. Насыпные завалинки. Стены из почерневшего щелястого бруса, на одном крупно мелом: "лох". Ушедшие в землю стайки. Железобетонная коробка туалета, какие ставят в панельках, сменила дощатый скворечник. Стершиеся ступени подъезда аккуратно закрашены. И воздух в нём другой.
Наличники. Наше окно.
А в этом, соседнем бараке, мужик придумал и повесился – помню как бегали смотреть.
Здесь пошел в школу, сюда из роддома принесли брата Сережу.

Курю у машины.

На этой завалинке сидела тогда девочка в сандаликах и читала с выражением: "Лети, лети, лепесток! Через запад – на восток, через север, через юг, возвращайся – сделав круг!"

Солнце горело начищенным блюдечком, полынь одуряющее пахла.
И небо было синее-синее…