Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Палата №6:: - Павел

Павел

Автор: Арлекин
   [ принято к публикации 08:32  27-04-2010 | бырь | Просмотров: 368]
Тонкие полосы света неуловимо превращаются в огни отдельных фонарей, мерцающие вдоль взлётно-посадочной через равные интервалы. По мере снижения над Бен-Гурионом их мерцание прекращается, а ремни безопасности тонкой стальной леской врезаются в окаменевшее от напряжения тело. Мои глаза сейчас лопнут и потекут по щекам густыми слезами, на них что-то нещадно давит изнутри, будто стараясь вытолкнуть из уютных костяных лунок. Шум в голове резонирует с низким замогильным гулом в ушах, вызывая болезненную вибрацию зубов, и ни то, ни другое, ни третье не имеет ничего общего с рёвом авиа-турбин. Я впиваюсь ногтями в подлокотники, ощущая на подбородке тёплую кровь, медленно вытекающую из прокушенной губы. Окружённый шумовым фоном, я начинаю тихо постанывать; я раскачиваюсь и глубоко дышу, только бы сдержать приступ. Я зажмуриваюсь от боли, а когда вновь открываю глаза, не могу сфокусировать зрение. Я пытаюсь, но ничего не выходит. Это последняя капля. Меня охватывает паника. Я отстёгиваю ремни, вскакиваю и, спотыкаясь, куда-то бегу по салону эконом-класса.

Целый день я резался с компьютером в тысячу, а в обеденный перерыв решил отдохнуть, разложив косынку.
– Левитович.
Я заметил начальника отдела только после того, как он ко мне обратился.
– Да, Сергей Викторович?
– Трудишься над отчётом?
– Заканчиваю.
– Зайди ко мне после обеда.
Оставшиеся полчаса были беспощадно изгажены: на косынку я больше смотреть не мог.
Вопреки моим опасениям, Степанов не собирался делать мне выговор. Он придумал кое-что покруче.
– Летишь в командировку, Савелий.
– Когда?
– Завтра, чуть свет.
– Куда?
– На родину… гхм… предков.
– Только визовый режим отменили – сразу Левитовича в Израиль. Ну вы, Сергей Викторович, даёте.
– Да мне насрать, кто ты. Хоть пакистанец. Просто все заняты, а ты свободен.
– А как отчёт, и… это...
– Не горит. Надо клиента потрясти. Ты пристав, блядь, или кто, в конце концов?
Я вышел из здания федеральной налоговой службы под звёздное небо. Пора было читать маарив. И я хотел как-то сегодня всё-таки оказаться на Марьиной Горке, чтобы заехать в Бейт Менахем перед вылетом.… Переться на другой конец города, бормоча вечернюю молитву, поливая матом злобного гоя-начальника, уворачиваться от столбов и постовых, выжигая остатки бензина на предельной скорости… Рассчитывая попасть в синагогу до закрытия и почти всерьёз планируя убийство Сергея Викторовича Степанова бронзовой ханукией, я чуть не слетел с моста, проскочив на красный и вильнув в сторону от задумчиво-медлительного молоковоза.

Спокойно, без спешки и суеты, Ирина собирала ему дорожную сумку, а он стоял у окна, глядя на светящиеся мозаики соседних домов. Разноцветные квадраты формировались в абстрактные узоры, которые менялись, если в каких-то комнатах включался или выключался свет. Отсветы множества телевизоров заставляли некоторые элементы структуры мерцать и переливаться, но в целом, в каждое отдельное мгновение, пока Савелий смотрел на эти окна, их рисунок был идеально законченным, и напоминал лицо молодого длинноволосого мужчины с бородой и усами, как у Христа.
Он пытался взять себя в руки. Что-то тяжёлое и плотное, неосязаемое, но ощутимое наполняло его жёлудок и давило снизу на лёгкие, мешая ему дышать и думать. Савелий вдруг поймал себя на том, что слишком глубоко дышит и ежеминутно облизывает почему-то пересохшие губы таким же сухим языком.
– Белые рубашки берёшь? – спросила Ирина.
Савелий обернулся. Его супруга держала в руках стопку аккуратно сложенных белых сорочек. По паре голубых и сиреневых уже были уложены, и игриво выглядывали из мрачных недр сумки.
– Что? – рассеянно спросил Савелий.
– Я говорю, ты… дорогой, ты чего?
– А? Что?..
– Да тебя всего трясёт! Господи, ты посмотри, как ты побелел! Что-то случилось?
– Я… не знаю. Кажется, нет.
– А в чём же дело?
– Не знаю. Мне что-то не по себе.
– Нервничаешь?
– Да. Не знаю, почему. Какое-то предчувствие непонятное. Просто странное. Я не могу его понять, не могу понять, что оно означает, и эта неопределённость, она, знаешь… она меня… наизнанку выворачивает.
Ирина положила сорочки на кровать, подошла, взяла его влажное серое лицо в ладони.
– Тогда расслабься. Если ты пока этого не знаешь, значит, тебе пока и не нужно этого знать.
Она нежно, по-матерински, поцеловала его, ласково обняла и прижала к себе. В объятиях жены Савелий почувствовал покой и безопасность, гнетущая тяжесть исчезла из желудка. Волна благодарности к Ирине заполнила его тело и согнала к пенису всю кровь. Он осторожно уложил Ирину на кровать, сбросив отутюженные белые рубашки на пол.

На востоке всё затянуто фиолетовыми тучами, а с запада через небольшой просвет ярко бьют вечерние солнечные лучи, освещая тёплым оранжевым светом горы, живые и радостные на фоне контрастно-холодного тусклого неба. Знойный воздух пустыни, отделяющей нас от Дамаска, высушил наши тела, жёлтая пыль забила наши глотки и уши, наши поры. Пыль в наших лёгких. Мы уже месяц дышим этим песком. У нас закончилась вода… Я выжимаю пот из бороды и облизываю солёные ладони. Мы всё ещё надеемся, что тучи прольются дождём, но они собираются так каждый вечер, и к утру снова рассеиваются, отдавая нас безжалостному солнцу. Но я не жалуюсь, я готов к любым лишениям и испытаниям. Я буду идти вперёд сквозь жёлтую бурю, и приду, и выполню свой священный долг – синедрион знал это, потому, сразу после казни лжепророка Стефана, отправил меня за пределы Палестины, наделив официальной властью преследовать христиан. Устало шаркая стоптанными сандалиями, стараясь не глотать драгоценную слюну и щурясь от колючих пустынных ветров, я двигаюсь к Дамаску, цитадели заблудших фарисеев, под ритмичный писк будильника.

Ира тоже начала просыпаться, и недовольно постанывая сквозь дрёму, ткнула меня в бок.
– Ну выключи...
Я пресёк ненавистную пронзительную трель телефона и снова зарылся в одеяла, для верности накрыв голову подушкой.
– Вставай, – глухо донёсся извне Ирин сонный голос.
– Пять минут… Ну пять минут, и всё...
– Са-мо-лёт, – раздельно и веско произнесла она, колотя меня по спине.
Нехитрая арифметика помогла мне подняться – я посчитал, сколько буду должен за неиспользованный авиабилет до Тель-Авива, если опоздаю.
– Ир, поставь кофе! – крикнул я из умывальника, скребя бритвой намыленные щёки.
– Как там предчувствия? – донеслось из кухни. – Всё нормально?
– Ага.
Я посмотрел на себя в зеркало. Усталые глаза и опухшее после сна лицо не выражали той бодрости, с какой я произнёс это своё «ага». Скорее, оно выглядело настороженным и измождённым. Глаза опять болели, моя отражённая физиономия то расплывалась, то снова собиралась в одно целое. Я наклонился, чтобы ополоснуться, а снова выпрямившись, услышал шум внутри черепа и стал терять сознание. Одной рукой схватился за край раковины, другой упёрся в стену и долго сосредоточенно дышал, пока тьма перед глазами не рассеялась и этот странный замогильный гул не расслоился на звуки окружающего мира.
Ира сидела за столом, завернувшись в одеяло, и, наклонившись над своей чашкой, вдыхала кофейный аромат. Когда я вошёл, она подняла глаза и улыбнулась.
– А может не лететь? – вдруг сказал я.
– В смысле?
– Мне кажется, что-то произойдёт.
– Значит, ничего у тебя не прошло.
– Даже хуже. Глаза болят, головокружение. И мысли какие-то мрачные...
– Боишься самолёта?
– Да вроде нет.
– Это из-за графика, милый. Слишком напряжённо вкалывал последний месяц, признай. И нервы, постоянно нервы, нервы, нервы...
– Говорю тебе, это другое.
– Так в чём дело?
– Не могу объяснить. Не хочу я туда.
– Тогда не лети.
Я допил кофе, встал, накинул пиджак, взял сумку, поцеловал Иру в лоб.
– Я должен. Если откажусь – Степанов меня распнёт.

Что-то произошло в воздухе, когда внутри лайнера замерло время, а полёт всё длился, и длился. Савелий ёрзал в кресле, стараясь угомонить взбесившееся сердце. Внизу уже тусклели огни аэропорта, но ему было всё равно. Он вцепился в подлокотники и раскачивался, скрипя зубами и потея.
До сих пор равномерная боль резко усилилась и стала остервенелыми толчками бить по глазам. Он сжал свою голову в руках и застонал. Его подбородок медленно пересекла тонкая полоска вытекшей из губы крови. Неописуемая боль давила Савелия изнутри, и всё нарастала, пока его стоны не сделались различимы на фоне рёва авиа-турбин. Он уже больше ничего не видел и не слышал, только чувствовал – чувствовал, что должен как можно скорее выбраться из самолёта. Он отстегнул ремни трясущимися руками, вскочил и побежал по салону между сидений и перепуганных пассажиров.
Ему навстречу выскочил взволнованный стюард и, мягко удерживая Савелия за плечи, тщетно пытался заставить его сесть на место. Левитович его не замечал. Он кричал и размахивал руками, требуя срочно выпустить его из самолёта. На помощь стюарду пришли некоторые пассажиры, и общими усилиями Савелия заставили пристегнуться. Он сидел, крепко зажмурившись и плача, мычал и вертел головой, доводя до истерики соседей. Вспышка за вспышкой просвечивали его мозг, свет и боль, свет и боль, огненный шар утопил его в себе и томительно, медленно сжигал его. И когда мучительная боль от этого света стала невыносимой, он потерял сознание.
Санитары вошли на борт, уложили Левитовича на носилки, понесли по проходу к трапу. Внизу ждала машина скорой помощи. Вокруг него был свет, свет не белый и яркий, не серый и тусклый, но абсолютный и единственный – свет был всем, что было, и кроме света не было ничего. У света внутри был Савелий, и свет говорил.
– Савл, Савл, почему ты гонишь меня? – ласково сказал свет.
– Кто ты?
– Я избрал тебя себе, я тот, которого ты гонишь, а ты – мой сосуд. Ступай, куда собирался, там тебе будет указано, что делать дальше.
–… Что с ним?.. Потерял сознание… Приступ… Бегал по салону… Кричал… Не знаем… Введите ему три… Осторожно… – услышал Савелий из света другие голоса, не настолько прекрасные и добрые, но более близкие и реальные.
Он слышал шум аэропорта, слышал крики санитаров и врачей рядом с собой и чуть подальше, слышал скрип колёсиков по асфальту, слышал звук мотора и ощущал тряску, слышал завывания сурового ветра, проносящегося над пустыней и шуршание сухой земли под сандалиями своих спутников, но яркий и чистый свет был до того всеобъемлющ, что погрузил весь мир Савелия во тьму, и ничего разглядеть в ней было нельзя.
Невидящие глаза и сумасшедшая счастливая улыбка на его постаревшем лице легко и естественно успокоили нервничавших медиков и вселили в них покой и умиротворение.
– Отведите меня к Анании, пусть она меня окрестит, – прошептал он и уснул всё с той же блаженной улыбкой.
На востоке всё было затянуто фиолетовыми тучами, а с запада через небольшой просвет ярко били вечерние солнечные лучи, освещая тёплым оранжевым светом кирпичные строения больницы, которые казались живыми и радостными на фоне контрастно-холодного тусклого неба…


Теги:





1


Комментарии

#0 19:22  27-04-2010Шева    
Даже не знаю. Интуитивно чувствую, а ухватить не могу.Хотя еще перечел, — за счет имен идея светлеет.
#1 22:10  27-04-2010шмель    
не-ну яркей ведъ текст!.. всё в рамках эпатажа более того…
#2 00:00  28-04-2010Сука я    
Апостол Павел. Савл,
#3 00:04  28-04-2010Сука я    
Апостол Павел. Да. Прозрачен его опыт встречи с воскресшим Христом.

Очень. Мастерская зарисовка. Основной замысел, замаскированный под паническую атаку, под рёв самолетных турбин начинает звучать так мощно — аж мурашки...
Нет. не зарисовка, а вполне завершенная, очень ёмкая по смыслам вещь.
Да. Краткость — с. т.
#4 13:23  29-04-2010Ted    
интересно написанно: временнЫми петлями и сюжетными параллелями. хороший текст.
Понравилось.
#5 13:39  29-04-2010Файк    
Огни овальных фонарей
Переломились в интервал,
Башку себе об них сломал
Один из ласковых зверей.

Винтом прошлась по нерву боль -
Стальной струною полоса,
Сменились быстро полюса,
И в бесконечность впился ноль.

И я там был — один из вас,
Там, где погашен неба свет,
Где расступился фиолет
Для погруженья в синий глаз.

Ты только больше не молчи!
Поставь мне кофе поутру...
Ну, хочешь, я себя сотру,
Сначала выбросив ключи?

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
08:27  04-12-2016
: [0] [Палата №6]
Пропитался тобой я,
- Русь,
Выпиваю, в руке
- Груздь,
Такой грязный,
Но соль в нем есть.
Моя родина разная,
Что пиздец.
Только грязью
Не надо срать
Что, мол, блядям там
Благодать.
В колее моей черной
- Куст.
Вырос, сцуко,
И похуй грусть....
09:15  30-11-2016
: [61] [Палата №6]
Волоокая Ольга
удаленным лицом
смотрит длинно и долго
за счастливым концом.

Вол остался без ок,
без окон и дверей.
Ольга зрит ему в бок
наблюденьем корней.

Наблюдением зрит,
уделённым лицом.
Вол ушел из орбит....
23:12  29-11-2016
: [10] [Палата №6]
Я снимаю очередной пустой холст. Белое полотно, на котором лишь моя подпись, выведенная угольным карандашом. На натянутой плотной ткани должны были быть цветы акации.
На картине чуть раньше, вчерашней, над моей подписью должны были плавать золотые рыбы с крючками во рту....
Старуха варит жабу, а мы поём. Хорошо споём – получим свою долю, споём так себе – изгнаны будем в лес. Таковы обычные условия. И вот мы стараемся. Старуха говорит, надо душу свою вкладывать. А где ж нынче возьмёшь такое? Её и раньше-то днём с огнём, а теперь и подавно....
Давило солнце жидкий свой лимон
На белое пространство ледяное.
Моих надежд наивный покемон
Стоял к ловцу коварному спиною..

Плелись сомы усищами в реке,
Подёрнутой ледовою кашицей.
Моих тревог прессованный брикет
Упорно не хотел на них крошиться....