Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Было дело:: - Мои школьные мысли о главном...

Мои школьные мысли о главном...

Автор: Платон Сумрaq
   [ принято к публикации 12:57  01-09-2010 | я бля | Просмотров: 507]

Итак, мою первую любовь звали Лена. Но на «ура» я ее не брал. Разминки ради я прошел через тренеровочную череду приключений: безумных, циничных и бесшабашных; они кажутся естественными только в тинэйджерском возрасте.
Школа, в которую я попал, расположена на Садовом кольце: по одну его сторону старая Москва, — по другую уже начинают попадаться сравнительно новые здания и даже новостройки. Сама школа — тоже была чем-то вроде смеси старого и нового; не внешне, конечно, а по своей сущности. Когда-то в ней учились детки всенародно любимых киноартистов, прикормленных светил журналистики, корифеев науки: словом, мажоры, золотая молодежь. Но грянула перестройка: демократия нахлынула; престиж школы подмыло. Чтобы сохранить кастовую неприкасаемость, приходилось играть в актуальность. Тогда-то и разбавили компанию мажорных подростков парой-тройкой таких, как я, — «ботаников» с рабочих окраин.

Я мальчик бедный,
Дитя двух родин,
На вид не бледный,
Но — беспороден.
Я не активный
Питомец розги -
Бесперспективный
Владелец мозга.
Пойми же, мама,
Среди окраин
Фарс, а не драма
Убийца Каин.

Это почти про меня.
Тогдашнего.
Кто написал?
Макар Вильденрейтер. Макарушка, кто же еще? Впрочем, всему и всем...
Я сказал: «таких как я». Но сам-то я уже не хотел быть прежним. В новую школу я ступил с твердым намерением стать:
а) если не лучшим из худших;
б) хотя бы — худшим из лучших…
В глубине души — я никогда не был дитя добродетели, родившееся от непорочного зачатия. Учеба мне осточертела. Я с радостью променял бы все свои пятерки на жизнь троечника. В школе его считают тихим. Но, едва переступив порог ее в обратном направлении, — он предается злободневным удовольствиям. Для меня они — немыслимы. Этот охуевший троечник: хлещет портвейн, смолит сигареты, и целует взасос приблудных пэтэушниц. Пока я находился под неусыпным надзором моего бдительного родителя, — об означенных выше роскошествах мне оставалось только мечтать. Выйдя из-под всечасного контроля отца, — я, как с цепи соскочил; меня потянуло на «подвиги».
Прощай, учеба!

Если есть какое-то сильное желание, — претворение его в явь, — не за горами. Единственным препятствием — я это с порога почувствовал — был комплекс чужака.
Но мне ли не быть к нему готовым?
И я его преодолел. (По-новому.) Расчетливо и ходко. Для человека с интеллектом выше среднего — нет ничего невозможного.
Избавившись от очков, я занялся спортом. И своей внешностью.
А еще…
Споро сказанное слово.
Эффектно удержанная мысль.
Кстати совершенный шокирующий поступок.
Без нажима истраченный рубль.
Удачно спланированная драка…
Недаром между собой учителя прозвали меня Горчаковым.
Два месяца попотев в шкуре дипломата, изломав сотню кнутов и скормив центнер пряников, — я был за все свои труды вознагражден сторицей: меня приняли в «святая святых» школьной тусовки. В ней — за мной закрепилась устойчивая репутация отъявленной шпаны и парня без тормозов.
(Молодчина я?)
К тому же, спасибо папе с мамой, — я и тогда оставался развитым и образованным «культурным человеком». Чего в мажорной среде всегда не хватало. Вместо денег у меня были мозги; это товар ходовой. Поздравьте меня! К исходу девятого класса — я уже мнил себя гуру небольшой да бравой пародии на банду малолетних беспредельщиков. «Детишки» не шибко выходили за рамки «УК». Но шума в окрестных кварталах наделали препорядочно.

В промежутке между двумя своими крайними состояниями — я расстался с невинностью. Этим — я срыл последний барьер на пути моей уличной карьеры. Чудны дела твои, Господи! Сделать это мне — вчерашнему Верховному Магистру Ордена «Ботаников» — оказалось почти плевым делом.
О, моя первая девушка!
Это отдельная история.
Аллочка Седакова.
Дочка директора соседнего гастронома.
Она была чужда нашей школе.
Как и я.

Губастая и грудастая. Травленная перекисью. Всегда щедро раскрашенная девица. Вызывающе одетая по моде. Перезрелая для своих лет… О ней мечтал любой недоросток эрекционного возраста. На тот период — многие из малых сих своего добились. Остальным же, распаленным изощренными подростковыми фантазиями и чуткими потными снами, достался мозолистый пай пальпировать свое расшалившееся воображение.
И терпеливо дожидаться.
Своей очереди.
Сам я тогда принадлежал ко вторым.
Но с неуступчивостью браконьера — намеревался встать в круг счастливцев.
Трахнуть Аллочку — означало подняться на ступеньку выше. В нашей негласной школьной иерархии. Это стало для меня навязчивой идеей.
Для меня.
Не для Аллочки.
Фашистка-Аллочка не желала меня замечать.
Я же не хотел довольствоваться мизером. Трахать надо — одних королев! А Аллочка и являлась для всех нас этакой королевой. Выходит, рано или поздно, обрекалась стать моей.

Я чуть ли не елозил перед ней на коленях. Истратил на Аллочку кучу денег, сэкономленных на школьных завтраках, — ощущая при этом непривычные проблемы с желудком. На всех посиделках у приятелей, — когда мы прогуливали уроки, или чьи-то родители уезжали на дачу, — я угрем вился вокруг Аллочки, гадая на ее желаниях и истощая ради нее ядерный потенциал своего злого остроумия.
Аллочка охотно и благосклонно принимала все знаки внимания; плотоядно смеялась моим шуткам, — вздрагивая необъятной (как у баварской медсестры ) грудью. При этом целовалась она — с другими; целовалась и шла пялиться по всем углам.
С кем угодно...
Только не со мной.
Я же усидчиво страдал, окольцованный дымом ее сигарет и, стиснув веки, ждал; ждал какого-нибудь не сложного, не спонтанного, — но фасонистого сигнала. Под стать белому дыму над Ватиканом.

Внутренний голос мне, дураку, говорил, что всякому упрямству есть предел, что я могу подснять девчонку и попонтовее. Приятели откровенно надо мной потешались. В их компании мне зачастую хотелось волком выть: кого не послушаешь — все суперсексгиганты, любимцы публики и женщин.
Спорили, спорили, спорили…
Кто за ночь пятнадцать палок накидает?
Кто сотню телок перепробовал?
В конце концов, у кого член длиннее!..
Я и тогда догадывался, что большинству из них все то, о чем они долдонили, максимум во сне привиделось. Но ведь тогда-то вся эта трепотня выедала мою девственную середку с чавканьем жуков-древоточцев.
Отступить, признать поражение я не мог. Это значило бы кардинально подпортить свой имидж волевой личности. Вечного победителя. Лидера.
И я решился сменить тактику.
Прав, без дураков, прав Александр Сергеевич:
«Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».
Я перестал обращать на Аллочку внимание.
Все мои саркастические стрелы (теперь!) выпускались ей в спину.
Сначала это ее заинтриговало.
Затем озадачило.
А потом и разозлило.
Зато я был уверен: на уроках, на переменах, сидя на унитазе, трахаясь в подъезде, — она ре-гу-ляр-но будет думать обо мне. Даже когда она засыпает, — я, наверняка, ей снюсь. Я гвоздем застрял у Аллочки в голове; чтобы его вытащить — ей самой пришлось за мной побегать.
Я же — вошел во вкус игры.
И растягивал удовольствие.
Уверовал в победу, Казанова окраинный.


Мне понравилось.

А еще: я понимал, что затягивать с развязкой не следует. Интерес, если он ничем не подпитывается, может и угаснуть.
Как на заказ приближался Новый год.
Я постановил: для меня он станет праздником вдвойне.
(Вот он — мой Тулон! )

Празднование Нового года в нашей школе было традиционно пышным. В понедельник четвертой недели декабря в актовом зале ставилась роскошная полукремлевская елка. Ее завешивали до самой маковки шарами и гирляндами, большая часть которых сберегалась сквалыжным завхозом еще со сталинских мистерий.
Суммарно отдавая дань и моральным устоям, и духу времени, — администрация разрешила провести некое подобие дискотеки. Но прежде — схематичный официоз: агитбригада или еще чего — в формате перестроечных новаций...
(… Извиняюсь за бесчисленные многоточия. Сам не люблю все эти «тургеневские» недосказанности да недомолвки...)
30 декабря около 18.00 мы все, торжественно одетые, собрались в зале на первую часть сего двойственного мероприятия.
Шли каникулы. Настроение у школьников отличное; у меня — в превосходной степени. Надо отдать должное школьному начальству. Понимая нужды учащейся братии, официальности решили не затягивать. Однако, потрясение мое было велико, когда (моя?) Аллочка — в розовом брючном костюмчике — с парой наших самых облезлых школьных хиппарей — выперлась на сцену! — петь под гитару — песни «Воскресенья». И «Машины времени».

Ее костюм навеял мне воспоминания о «Гойе» Фейхтвангера.
Мысленно я окрестил ее «похотливой свинкой».

Минут через тридцать пять сделали перерыв. Те, кто жил поблизости, побежали домой переодеваться. Наша компания, запасшись впрок, так сказать, «бальными платьями», «фрачными парами» и среднеградусными напитками, уединилась в полутемном классе и принялась разогреваться перед танцульками.
Аллочка куда-то делась.
Пускай.
В голове у меня только и мыслилось, что о предстоящем грехопадении.
… Храбрости ради я лихо кирнул. Ноги мои занемели. Язык начал заплетаться, мысли путаться. В штанах же я нащупал какое-то вяленькое шевеление.

Доморощенная дискотека поддавала жару.
Свет приглушили.
Добавили цветомузыки.
Врубили медляк.
Я не сразу нашел Аллочку в заполненном танцующими парами зале. Она танцевала с десятиклассником. Но я-то видел, что глазами она выискивала в зале — меня-меня. (Меня?! )
На Аллочке морщились черные джинсы. В обтяжку. Небесно-голубая джинсовая куртка. Стального цвета блузка. Под вспышками стробоскопа.
Я разнуздал терпение Аллочки.
Пригласил на медленный танец.
Тогда — они шли косяками (танцы).

Подробности нашего пьяного подросткового флирта я опускаю.
Перейду к узловому.
… К своему прощанию с невинностью я — якобы — подготовился основательно. Я даже пытался сочинить пошаговый план действий, — основываясь на паре-тройке наизусть засмотренных порнофильмов; но, правда, дальше первого поцелуя он никуда не продвинулся — в силу моей несносной неопытности. Вся надежда была на то, что поскольку ведущим половым органом человека является все-таки мозг, я как-нибудь справлюсь с ситуацией.
В кармане моих джинсов лежал ключ от комнатки за сценой. Я раздобыл его накануне. Знаете, бывают такие лилипутские репетиционные помещеньица: два-три стула да пианино «Лирика».
Запершись в этой комнатке, мы с Аллочкой начали целоваться. (Без заминки. ) Руки мои дрожащие торопливо и бестолково гладили ее тело — одаренное природой, как Кубань черноземом. От нее исходил беспардонный аромат материнских французских духов. В ее дыхании я уловил причудливое переплетение запахов выкуренных сигарет и початой бутылки какого-то красного пойла, — изобретенного на Московском винзаводе из неплохого молдавского вина. Я дерзко вдыхал эту смесь, продолжая целовать Аллочку, — меж тем — подтаскивая ее к пианино. По моему «плану» — на сем лирическом станке и подобало свершиться моему сольному грехопадению.
Когда мы, наконец-то, уперлись в «Лирику», я понял, что фантазии и реальность столь же далеки друг от друга, как живая «Мерзкая плоть» от ее экранных двойников. Для сексликбеза — миссионерская позиция — то — что надо. В противовес ей, на преодоление непредусмотренных тупиков, я истратил массу смекалки. Подсадив однокашницу на пианино, и стянув с нее до щиколоток джинсы с трусиками, — я опять ничего не добился; мне все мешало. (Зачем я включил свет?) Тогда я скинул Аллочкину туфлю и стащил штанину с ее левой ноги, на всякий пожарный, оставив ее в полунадетых джинсах. А чтобы ее роскошную задницу не морозила холодная полированная крышка «Лирики», мне придумалось подложить под нее Аллочкину куртку.
(Ее обильное тело — словно материализовалось из «воздушных замков» неандертальского камнереза! )
Освободив его от блузки, я нашел под ней две умопомрачительные колышущиеся груди, — стянутые черным шелковым бюстгальтером. Аллочка, взяв меня за руки, помогла моим ладоням проникнуть в его чашечки и извлечь на свет божий свои сокровища; и я, как мог — неловко и неумело — принялся их ласкать. Точнее, с учетом вышесказанного, натурально тискать. Но… кажется, Аллочка завелась. Ее соски напружились. Дыхание сбилось: стало громким и прерывистым. Меня же — от победного прикосновения к теплому и податливому женскому телу — охватило запредельное возбуждение; я чуть не кончил в штаны.
…Аллочка расстегнула молнию на моих брюках — и набитой, и бестрепетной рукой ввела моего неотесанного, но любознательного друга во взрослую жизнь. Помогая мне придерживать ее широко разведенные ноги, она требовательно задавала ритм наших движений.
Честно говоря, я находился в каком-то полуобморочном состоянии. Наше «Лирическое» соитие казалось сном. Сквозь который пробивались какие-то призраки внешнего мира: шум дискотеки (австрийский мачо Фалько речитативил про какую-то Джину), светоикание ламп, покряхтывание пианино.
Хаотично толкаясь в Аллочке, я счастливо размокал в ее поглотившей меня горячей влажности. Двигаться в ней — мне было, как бы это выразиться… — уютно что ли? Да, уютно. И с каждым толчком как-то… привычней. Будто человеку, к которому после амнезии возвращается память.
Не знаю, сколько все продолжалось.
Не знаю, что испытала Аллочка.
Меня же — настигло нарастающее, пульсирующее предчувствие неминучего самоуничтожения. Я забился, как в «пляске святого Вита» и извергся раскрепощенным эякулятом.

Потрясенный, я тупо стоял со спущенными штанами. В глазах плыли круги. В голове гудело эхо дебютного секса. Влажный член мой, еще подрагивая, никак не хотел уменьшаться в размерах. Но Аллочка уже натянула джинсы и взялась за блузку. Не знаю, каким я показался ей партнером, но смотрела она на меня — благожелательно. Вероятно, сказалась извечная женская снисходительность к нашему брату; не исключено, что случались в ее жизни минуты и похуже.
Мы закурили. Могли бы и повторить. Да тут кто-то подергал дверную ручку. Мы затаились. К счастью, ключей у этого «кого-то» не было. Убедившись, что дверь заперта, свет в комнате погасили (выключатель-то снаружи!).
Мы остались в темноте.
Пока глаза не привыкли — крылись за красными огоньками сигарет.
Затоптав окурки, мы чего-то выжидали, не решаясь выскользнуть из комнаты.
Пора бы…
Аллочка накинула куртку.
Я аккуратно повернул в двери ключ; приоткрыл ее и выглянул наружу.
Дискотека не сбавляла задора. Из динамиков томно утомлял «Модерн Токинг». Елка в центре зала переливалась, как завхоз прописал. На сцене, драпируясь в занавес, целовалась какая-то парочка.
Я повернулся, чтобы подать Аллочке знак, что путь свободен… и уперся взглядом в ее деланно серженные глаза; она ткнула мне в лицо своей скомканной джинсовой курткой с расплывшимся на ней пятном и прошипела: «Вдовин, идиот долбанный, ты же мне всю куртку спермой заляпал!»

Мы встречались еще.
Трижды на квартирах у знакомых.
Дважды после уроков Аллочка заезжала ко мне домой.
Для нее это было далековато.
Чаще мы виделись у нее.
Мы были очень, очень разными.
Как прямые Лобачевского, которые где-то там — в недоказуемой дали, говорят, пересекаются, — мы ненароком сломав рамки социума, — встретились в одной койке: она — потомственная овощная женщина и я — интеллигентское семя.
А еще, думая о тех днях, не могу отделаться от ощущения, что наши отношения балансировали на грани любви. Не знаю, может, Аллочка бывала радушной хозяйкой для всех своих парней; но я-то с честной нежностью вспоминаю, как она скармливала мне — взращенному на здоровом, но скромном рационе гордой и принципиальной бедности — буржуйские деликатесы из родительского холодильника.
Я верю: Аллочке нравилось устраивать мне ресторанные пиршества; нравилось смотреть, как я за обе скуластых щеки уплетаю бутерброды с черной икрой, отборную ветчину и диковинные фрукты, делая галантные перерывы для того, чтобы заняться ею, а после — опять набиваю рот дефицитной снедью…
Я верю: у женщин это в крови; если бы мне пришлось кратко описывать те удобные минутки, когда Аллочка вот так вот усаживалась напротив меня за стол, подперев голову рукой и глядя на меня с какой-то метафизической заботой в глазах, я бы, не жеманясь, дал просраться Чеховской «сестре таланта», — предъявив ей примечательную фотку: на ней Есенин читает стихи, — а мать из-за самовара на него налюбоваться не может.

Взгляд у Аллочки искрился ровно таким, инстинктивным материнством.
«Во всякой нашей женщине всегда есть что-то материнское к мужчине».
Это, кажется, Евтушенко.
Если уж она меня и не любила, — это самое «материнское» испытывала точно.
Аллочка была для меня Первой.
Во всем.
С ней я открыл для себя дверь в иной мир: мир отношений между двумя половинками человечества.
Читать книги и смотреть фильмы о любви, не занимаясь ею.
Знать назубок схему токийского метро, не побывав в Японии.
Ассоциация спорная, но суть передает процентов на семьдесят девять...

Аллочка, разумеется, понимала, что у нее за миссия.
Спасибо ей.
Она, всегда насмешливая и беспощадная к своим дружкам, проявила ко мне страшную деликатность. Почти тактично, терпеливо и даже заботливо Аллочка помогла мне набраться кое-какого опыта. Т.е. научила тому, что знала и умела сама.

В школе Аллочка никому ничего не рассказала.
О нас с ней разбалтывал — я.
Направо и налево.
И что было и чего не было.
Так я самоутверждался.
Подчеркну, что цели своей я достигнул; все мои расчеты оправдались.
Добившись Аллочки, я распростился с детством «учительского сынка», и начал пошивать свою жизнь не по родительским лекалам.

С Аллочкой мы перестали встречаться еще в апреле. После школы — не виделись. Лет десять назад прочитал в газете, что отца ее застрелили в его же гастрономе: будничная смерть в борьбе мафиозных кланов.


Теги:





1


Комментарии

#0 14:54  01-09-2010Ульяна Владимировна    
Дочитала до Аллочки, нудновато. потом, возможно, дочитаю.
#1 18:59  01-09-2010дервиш махмуд    
и правда чего-то школьное. как будто подросток и писал. слог дурной какой-то.
#2 19:24  01-09-2010Шева    
Для мемуаров — рановато, для крео — слабовато. Слишком много букв и особенно /я/.
#3 15:44  02-09-2010Zhiguli    
С удовольствием поебался вместе с автором. Хорошо описана «почти любовь».
Не по-Сэлинджеровски много внимания уделено мат. ценностям.
#4 16:01  02-09-2010Vixen    
Ностальгичненько так… Школьные годы чудесные.
#5 16:50  02-09-2010Подружка Сатира    
Взволновал старушку. И зачем я прочитала тебя днём, лучше бы сделала это вечером — на то ты и сумраг. Понравилось.
#6 00:49  03-09-2010дважды Гумберт    
Фалько — жирный пидораз. великая эпоха закатилась под хлынувшую с запада музыку пидорасов. что-то враждебное и приторное было в том диско, в этих фальках, джоях, дювалях.
#7 17:15  10-09-2010Grenadin    
сцена любви хороша

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
15:53  17-08-2017
: [3] [Было дело]
Столкнулись в магазине. Не узнал её. Сильно изменилась, и только взгляд прежний. До пределов вкрадчивый. Льющий холодный свет глубоко в душу. Как-то даже обыденно всё вышло. Здравствуй! Привет! Как дела? - А разве могло быть по-другому?
Прошло много времени, но вот коснулся её ладони и дрожь по телу - как тогда, в первый раз....
В диадеме эмблемою лира.
Взгляд скользит, задержавшись на мне.
Ты ж была прошмандовкою, Ира.
Ты сосала хуи при луне.

За сараем в том дворике старом,
Где росла вековая ветла,
Как любая рублевая шмара,
Ты с проглотом по яйца брала....
11:48  13-08-2017
: [20] [Было дело]
Николай с сыном ходили по поселку в поисках работы. Не брезговали ни чем. Кому яму под туалет выроют да кирпичом обложат, кому огород вскопают, не суть важно. Главное, что пили всегда на свои. Когда пьют работяги, лодыри должны стоять в сторонке и ни пиздеть....
16:02  10-08-2017
: [8] [Было дело]
При ходьбе бубенчики позвякивали. Это было очень неприятно, но ничего с ними поделать не получалось. Прохожие возмущённо оборачивались, бросали недобрые взгляды, а некоторые даже норовили припугнуть, или прогнать. Хотя что он им сделал плохого? Ровным счётом ничего, кроме одного: он был....
17:22  08-08-2017
: [6] [Было дело]
Сеня с глупым видом. На берегу. В окружении берёз. В руках та часть удочки, на которую точно ничего не поймаешь. Просто толстая бамбуковая палка. Всё остальное в воду улетело. Кануло. Качается на волнах. В солнечных бликах.

И дядя Миша тут как тут....