Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Литература:: - Белый, красный, мёртвый (Часть 1).

Белый, красный, мёртвый (Часть 1).

Автор: Завхоз
   [ принято к публикации 06:00  25-04-2011 | Щикотиллло | Просмотров: 557]

-Так ведь не о том разговор, вашбродь, — есаул Колыванов нервно укусил пожелтевший прокуренный ус. — Вы ж сами знаете, я и живых-то никогда не боялся, не то, что покойников. Только неправильно это, не по-людски. Вот нашего православного мертвяка возьми. Его землицей присыпали, так он и лежит себе тихонько, глаза никому не мозолит, нет его, помер. Или тот же германец, мало ли мы их навидались? У них тоже кладбища, хоть и поганенькие, конечно, неродные какие-то, но по-человечески выглядят. А когда мертвяк по деревьям, как облезьяна какая-то шастает – нет, это не по мне. Не по христьянски как-то…

-Обезьяна, — флегматично поправил Граевский, — правильно говорить: «обезьяна». «Облезьяна» — это из Достоевского.

Колыванов сморщил лоб, явно изображая работу мысли.

-Нет, — наконец виновато признался он, — такого не припомню. Но фамилия нехорошая, явно из жидов. Дос… прости Господи. И насчёт облезьян вы тоже не правы, вашбродь. Я в Питере в двенадцатом году был, когда нас на смотр привозили. Ну и в парк такой, где клетки со всякими зверюками заморскими стоят нас тоже водили, что б мы, значит, не только водку по кабакам глушили, но и того… эту… культуру, короче постигали. Понравилось мне там. Забавные, оказываются, бывают зверушки какие – тот же слон, это кто же такую громадину прокормит, а толку от неё, видать, чуть. Если мясо только, а так, если пахать, к примеру, так он потопчет всё, и по военной части его тоже никак, в такую мишень разве только слепой промажет. И облезьянов я там видал. Гадость. Грязные, облезлые, противные, лазают везде – одно слово: «облезьяны».

Граевкий только плечами пожал:

-Вот не пойму я тебя никак, есаул. Сколько мы с тобой вместе? Уже года четыре почитай, а знаем друг друга и того дольше, и каждый день удивляюсь – то ты любого философа умнее, то такую чушь несёшь, что даже Азат смеётся.

-А Азат всё время смеётся, — ухмыльнулся в усы Колыванов, — морда у него такая басурманская. Или просто дурак он, сам не пойму.

-Сам ты дурак, есаул, — лениво огрызнулся Азат, — ты б болтал поменьше, а по сторонам лучше смотрел, а то вместо Лешего краснопузые из кустов полезут и снова мне тебя спасать придётся…

-Это кто кого спасает, я не понял? – взвился Колыванов, но Граевский решительно махнул рукой:

-Ну-ка замолчали оба быстро! А то разорались, как торговки на рынке. Пока Леший не объявился, тихо сидим. Азат правильно сказал, за разговорами этими к нам весь Совнарком на тачанках подкатить сможет, а мы и не услышим, не то, что чоновцы эти.

Колыванов недовольно насупился, но Граевский отнёсся к этому легко. Есаул, он всегда такой. Как спичка: моментально загорается, но и гаснет быстро. Это Азат как торф: медленно-медленно нагревается, зато потом полыхает так, что не унять. Да, что и говорить, разные они люди, но вот бойцы одинаково отличные. Да и остальные в отряде, те, что остались, тоже не подкачали.

Граевский задумчиво прикурил одну из немногих оставшихся папиросок. Офицерский шик – немногое, что осталось из прошлой жизни. Чёрный каппелевский мундир, папиросы и обращение «вашбродь»: вот, пожалуй, и всё. Остальное принесено уже позже: друзья-бандиты, трёхдневная щетина на щеках, неуставной, но очень надёжный, американский «кольт» на поясе и слава «Батьки Грая». Надо ж, сподобился и до «Батьки» дослужиться. Вот ведь судьба-индейка: мечталось о «генерале Граевском», а получился «Батька Грай». И, судя по всему, оно и к лучшему, генералы-то при новой власти долго не заживаются.

Как и штабс-капитаны, впрочем. А Константин Фёдорович Граевский, если честно, выше штабс-капитана так подняться и не сумел. Да и не рвался. Что б расстаться с мечтами о военной карьере хватило пары дней в окопах. Тогда же пришла мысль, что нужно было не в юнкерское училище поступать, а в медицинское. Сидел бы тогда сейчас, в ус не дул, раздробленные ноги ампутировал и медицинский спирт глушил. Но, раз уж не сложилось, придётся геройствовать там, куда направили. И Граевский геройствовал.

Потом, бывало, вспоминал и сам пугался, как можно было так себя не жалеть. Но ведь не жалел! Когда прошёл первый интеллигентский мандраж от мысли, что стрелять в живого человека: плохо, когда в первой же штыковой атаке Граевский ухитрился насадить на штык здоровущего краснорожего боша, пристрелившего до того двоих желторотых солдатиков-русаков (потом, правда, Граевский всю ночь блевал, вспоминая вывороченную из германского брюха требуху, воняющую дерьмом), когда, сменив погибшего от шальной пули пулеметчика, он полчаса не давал подняться целому кайзеровскому полку, залёгшему прямо перед разбитыми русскими позициями, а когда потом, проснувшаяся, наконец, русская артиллерия сравняла с землёй и немцев и своих, Граевский, откопавшись от присыпавшей его земли, нашёл, наконец, командира расчёта и вбил зубы ему в глотку, он не думал о том, что будет после войны. Потому как сам для себя решил, что «после» для него не будет. Ну, не выживают люди на такой мясорубке, а, если и остаются в живых, то это уже не совсем люди.

Примерно в то же время он встретил в первый раз Колыванова. Случилось это в Галиции. Рота, тогда ещё подпоручика, Граевского осторожно заняла небольшой хуторок в чистом поле, откровенно удивляясь не то, что отсутствию сопротивления, но и тому, что даже местных жителей не наблюдается в помине. Как оказалось позже, не удивляться, а беспокоится надо было. Потому как через пару минут их накрыло таким плотным артиллерийским огнём, что половина личного состава роты сразу превратилась в трупы, а половина оставшейся половины была или ранена, или контужена до такой степени, что ни черта не соображала и пригодна ни к чему не была.

На счастье, именно тогда и именно там совершал рейд разъезд ещё не есаула, а только хорунжего Петра Колыванова. Услышав знакомый звук немецких орудий, казаки рванули в атаку, за минуту вырезав расчёт целой батареи. Потом, приведя орудия в полную негодность, поскакали проверить разбитый хутор, где среди валяющихся тут и там трупов отыскали сильно грязного, злющего и слегка контуженного Граевского. Когда Колыванов предложил шатающемуся подпоручику помощь, тот одним ударом вышиб подхорунжего из седла и принялся месить того ногами. Ну, не соображал ни фига, контузия – понимать надо.

Казаки в обиде тоже не остались, накинулись на бешеного подпоручика, навешали ему хороших лещей, связали руки и влили в глотку почти пол-литра водки. Средство проверенное. Помогло. Граевский пришёл в себя и торжественно объявил, что теперь он у хорунжего в долгу. Колыванов намекнул, что, типа того, долг он платежом, конечно красен, но время военное, так что можно и забыть. На что Граевский (контузия ещё до конца не прошла) снова полез в бутылку и указал на погреб, в котором сбежавший хуторянин-хозяин хранил выпивку (хутор, ко всему прочему, оказался винокуренным). Колыванов согласился, что такое богатство наступающим германцам оставлять ни за что нельзя, но и увести его с собой сейчас никак невозможно, ввиду большого объёма. Сговорились на том, что, выставив часовых (из непьющих), пол суток будут уничтожать алкогольные запасы противника (путём поглощения), после чего то, что смогут унести, возьмут с собой, а остальное выльют на землю, что б не досталось жадным до бесплатного пойла немцам.

Так и сделали.

В следующий раз Граевский встретил Колыванова уже через четыре года. Тогда часть каппелевского штабс-капитана Граевского заняла небольшой уездный городок, и в подвалах местного ЧК обнаружила избитого до полной неузнаваемости есаула Колыванова, играющего с другими арестованными (из деловых, конечно, — рядовые заключённые дикого есаула откровенно побаивались) в буру. Правая рука у Колыванова была сломана, левый глаз заплыл до полной непроглядности, да и вообще, на следующее утро его собирались расстрелять, как врага трудового народа. Не успели.

Потом ещё много чего было. Убили Колчака. Погиб Каппель. Появились новые герои, навроде барона Унгерна или Дитерихта. Но Граевский свой выбор сделал. В стране, не знающей и не хотящей знать самых элементарных законов, только человек живущий вне закона может выжить и сохранить себя.

И начала гулять по Сибири банда Чёрного Грая. Сначала по мелочи – грабили чекистские и продотрядовские обозы, приглядывались, а потом грабили совковских инкассаторов, хотя, кому их совдеповские деньги нужны то, другое дело, когда они золотишко возят, в города наведывались, занимаясь тем, что впоследствии прозвали «рэкетом».

Потом объявился Батька Ваня Соловьёв. Вроде б и ничего из себя не представлял – бывший казацкий урядник, но… Встретившись с ним, Граевский почувствовал хищника наподобие себя. И прогнулся, потому, как силу почуял. Тридцать сабель Граевского вошли в «лесную армию» Соловьёва на особом положении. Сильная харизма у атамана Соловьёва была, шли за ним люди. Может потому, что никогда он никого не продавал и не предавал, а может и потому, что друзья для него были Друзьями, а враги – Врагами. Врагов карал беспощадно, а Друзей… Друзей просто не трогал. Идеальный диктатор.

Но тупой.

«Если б Ваню вместо Колчака в Верховные Правители выдвинули – за ним бы все пошли» — размышлял иногда Граевский. – «А Колчак – и чего? Фамилия басурманская. Русские за кого в 1613-м году голосовали? За Романова. А Соловьёв чем хуже? Сейчас спасители России кто: Унгерн фон Штернберг, барон Врангель и Дитерих. Пойдёт народ за ними? Да ни в жизнь. Он лучше Ленина выберет. И выбрал».

Обстановка меж тем накалялась. Прислали каких-то чекистов из Центра. Они лютовать начали, стреляли всех, кого ни попадя, стараясь на Соловьёва выйти. Нагнали красноармейцев, только вчера винтовки увидавших, на «борьбу с бандитизмом». Убивали их пачками, конечно, но меньше не становилось. И стало понятно Граевскому, что долго так продолжаться не может. Победили в стране Ленин-Троцкий, а значит ему, штабс-капитану Граевскому в этой стране делать нечего: пора уходить.

Как будто прочитав его мысли, вызвал его однажды Соловьёв.

-Удрать хочешь? – не поднимая головы от стола, на котором кроме стакана чая не было ничего интересного, поинтересовался он.

-Уйти хочу, — честно признался Граевский.

-И правильно, — согласился Соловьёв. – Не сегодня-завтра нам всем край. Сила сейчас у красных. Мог бы – сам бы удрал. Но не могу. Если я сбегу – народ вообще веру потеряет. А убьют меня – так что-то у кого-то в душе да останется. А ты уходи. И ребят своих забирай. – Соловьёв помолчал, — И не только ребят.

Атаман ещё минуту помолчал, отхлебнул чаю из стакана в серебряном, с императорскими вензелями подстаканнике и продолжил:

-Награбили мы много. Очень много. Ты атаман не знаешь всего, а я ведь полмира купить могу сейчас, только зачем? Если я сейчас в избе сижу и чай пью, так это только потому, что нравится мне это и человек я такой – не могу по-другому. А ты, Грай, можешь. Поэтому, — голос Соловьёва окреп, — сейчас ты уйдёшь отсюда и пойдёшь к моему казначею Абрашке-жиду – он в курсе. Абрашка выдаст тебе что причитается. Половину – можешь потратить на себя и своих людей: всем хватит. А вторую завещаю потратить на дело борьбы с красной заразой. Сделаешь?

Граевский пожевал губами.

-Я-то сделаю.… А почему ты веришь мне? Может обману?

Соловьёв ухмыльнулся:

-А я и не верю. Только ведь ты не один такой. Разные люди с нашим золотом в разные стороны пойдут, не может быть, что б среди них ни одного честного не оказалось. А если выйдет так, что никто за Россию не постоит, не захочет, тогда и жить-то зачем? Зачем мы все жили?

Тогда с Граевским ушло шестнадцать человек. Сейчас, считая самого штабс-капитана, осталось только семеро. Кто-то погиб в неизбежных стычках с наводнившими тайгу, как клопы матрас, красными. Лёня Евграфов просто утонул, когда полез купаться, а казак Сергей Варфоломеев подхватил какую-то непонятную заразу, от которой сгорел за день (закопали его в тайге, поставив простой, наскоро срубленный крест без имени и фамилии). Был ещё Фёдор Крылатов, который надумал ночью наложить лапу на казну и убежать с ней к себе — куда то в Самарскую губернию. Его Граевский собственноручно пристрелил и хоронить запретил: собака и гнить должна по-собачьи, а не по-людски.

Кто же остался? Во-первых, конечно, Колыванов. Подвижный, как ртуть, нервный, не воздержанный на язык, но верный, получше любого пса, и такой же беспощадный в любом бою. Много вместе пройдено, много чего испытано, так что верил Константин Колыванову, пожалуй, побольше, чем себе. Потому, как знал за собой некоторые слабости, а вот за есаулом их не замечал.

Во-вторых, татарин Азат. Весь какой-то мощный, приземистый, похожий то ли на свинцовую болванку, то ли на артиллерийский снаряд, но уж никак не на татарина. Потому, как родом Азат был не из Казани, а чуть ли не из-под Саратова, а тамошние татары от русских мало чем внешне отличаются. Только что глаза чуть более прищуренные, да скулы по волжски широкие, а так – чистый русак, если не знаешь, так и не скажешь. Только что борода плохо растёт, так в лесных условиях, когда побриться уже за праздник, это скорее плюс, чем минус. Надёжный мужик Азат, такого за спиной иметь – лучшего и желать не надо.

Было у него в жизни что-то тёмное, о чём он никогда не говорил, то ли со старейшинами своими поругался, то ли набедокурил чего-то у себя на родине, но получилось так, что ушёл он в пятнадцатом году на фронт, причём не в специальную «иноверческую» роту, а в обыкновенную маршевую, православную, Заслужил пару Георгиев и благосклонность начальства. После переворотов семнадцатого года жизнь его изрядно покидала и потрепала, пока не пристал Азат к банде Батьки Грая. При этом, оставался он самым что ни на есть реальным мусульманином: три раза в день коврик расстилал и молился по-своему, но сало, при случае, жрал не хуже самого что ни на есть германца, а самогон глушил похлеще того же самого Колыванова. Сдружились, кстати, есаул с татарином крепко, хоть со стороны бы никто и не сказал – что не слово, то ёрничанье в адрес друг друга, прямо-таки комический дуэт из буффонады. Только вот в бою смеяться над ними бы никому и в голову не пришло, очень уж страшны были для врагов есаул Колыванов и татарин Азат.

Ещё был Серёжа Крылов, бывший студент-естественник. Тощенький, очень интеллигентный, по крайней мере, внешне, он производил впечатление типичного профессорского сынка из столицы, кем, впрочем, и являлся. В четырнадцатом году он внезапно проникся идеями патриотизма и отправился вольноопределяющимся на фронт, хотя имел бронь. Тут неожиданно проявился другой талант Серёжи. Оказалось, что он является тем, что называется новомодным английским словечком «снайпер», то есть обладает талантом попадать практически из любого стрелкового оружия точно в цель. Талант был замечен и одобрен. А, после нескольких особо удачных выстрелов, и соответствующе отмечен. В штыковые атаки Серёжа никогда не ходил, и на шашках рубиться у него вряд ли бы получилось, но десятка спокойных секунд ему вполне хватало, что б поразить пять целей. Причём, с железной гарантией качества. Очень скоро ему просто понравилось убивать.

В родительскую петербуржскую квартиру Серёжа смог вернуться только весной восемнадцатого года. Оказалось, что сейчас её занимает какой-то чиновник из новой администрации, то ли по дипломатической части, то ли по продовольственной, А Сережиных родителей уже как пару месяцев назад увели куда-то весёлые красноармейцы. Об этом рассказала ему бывшая соседка по парадному Мария Александровна, вдова бывшего Тайного советника Селиванова, ютившаяся сейчас в комнате для прислуги собственной, когда-то шикарной квартиры. Мария Александровна чувствовала себя безмерно счастливой, потому что она одна из немногих осталась живой обитательницей когда-то шикарного дома в самом центре города.

Серёжа молча выслушал её, покивал, потом посоветовал отправляться обратно в свою каморку. После чего он вежливо позвонил в свою, когда-то родную, дверь и первой пулей из трофейного маузера вышиб мозги открывшему дверь новому хозяину родительской квартиры. Вторую пулю он вогнал прямо в сердце его жене, выскочившей на грохот из бывшей спальни матери Серёжи, а ещё двумя оборвал жизнь двум детям чиновника, на вид не старше лет двенадцати-тринадцати. Всё человеческое умерло окончательно в Крылове несколько месяцев назад, когда он в составе наступающего отряда из армии Юденича натолкнулся на госпиталь, полный трупов изнасилованных и распятых на стенах медсестёр и заколотых в постелях офицеров-калек.

После этого жизнь достаточно покидала и побила Крылова, но, в конце концов, после всех злоключений, он прибился к банде Граевского. Константин никому бы никогда в жизни не признался, но и сам он слегка побаивался этого субтильного молодого человека с лицом молодого Блока и мёртвыми глазами убийцы.

Ещё был Поликарп. Просто Поликарп без фамилии. Откуда он взялся, кто он такой – никто не знает. Простой мужик, явный селянин, не из фабричных. Граевский подозревал, что Поликарп из бывших денщиков, но биться бы об заклад по этому поводу не стал. Спокойный такой человек был Поликарп, хозяйственный, домовитый. Если пожрать приготовить, ночлег найти, коня распрячь или запрячь – всё к нему. Видно, что воевал, потому, как с оружием управляется так же ловко, как и со всем остальным. Почему пошёл не к «товарищам», а к «проклятым белякам» непонятно. Может, привык просто над собой чью-то руку чувствовать, а идеологические уклоны всякие – это уж чересчур сложно. Так что уж пускай лучше «вашбродь» над нами будет, так привычнее. Но солдат неплохой, скажешь ему: «стоять здесь, и что б никто не прошёл, но стрелять только по моей команде», так он и будет стоять, стрелять до команды не станет, а в ножи возьмёт кого угодно или руками придушит. Случалось и такое.

Ну и, конечно, нельзя забывать о Володе с Люськой. Володя, он парень, конечно неплохой, сомневаться в нём не приходится, проверенный человек, но главный его плюс в том, что только он со стервой навроде Люськи управиться может. А Люська – тварь ещё та: капризная, нервная, чуть что — начинает нутро своё стальное показывать, трещать и плеваться на весь лес. Зараза, одно слово, мало кто встречу с ней пережил. Может быть потому, что Люська и не бабой вовсе, хоть характером и обладала типично бабским и капризным, а по природе своей является пулемётом «Льюис» образца 1915-го года. Мощная машинка, много раз Граевского выручала, и сейчас выручить должна.

Ещё Леший. То есть Лёха. То есть Алексей. Но, всё-таки: Леший.

Родился Лёха в самом, что ни на есть, пролетарском Сормове. В семье самого что ни на есть пролетария. Батя его по двенадцать часов в день на заводе своём вкалывал, а по выходным надевал праздничный картуз и пил так, что Господи спаси. Но не дрался дома никогда – на улице: святое дело, но на сына или жену никогда руки не поднимал. Оно и неудивительно, попробовал бы он поднять руку на Лёхину матушку, ещё неизвестно, чья бы взяла, она ведь тоже из фабричных происходила. Так что жили Лёхины родители душа в душу. Только пожрать никогда ничего в доме не было. А пожрать Лёха любил. Но не было. Хоть убейся.

А за рекой богатые все. Купцы, жиром налитые до бровей, не ходят, а переваливаются с боку на бок. И детки их такие же – сытые, лоснящиеся и ухоженные. А Лёха злой, тощий и голодный. И дружки у него такие же. И все жрать хотят. Вот и решил для себя Лёха уже лет в двенадцать, хотя про Карла Маркса или Кропоткина какого в жизни не слыхал: «Грабь награбленное». Сначала по мелочи начинали – сынков купеческих тёмными ночами по переулкам на медяки, а если повезёт, то и на серебро трясли. А, если и поймают, то чего бояться? В тюрьме хоть кормят.

Потом Лёха с серьёзными деловыми познакомился. Те уже объяснили, что к чему. Что по карманам много не натыришь, надо чем-то большим заниматься. Лабазами, к примеру, складами. А почему бы и нет? Батя вон честно всё жизнь проживает и чего? Много он имеет, кроме туберкулёза и прочей гадости? Так что стал Лёха с деловыми вязаться, помогать. Он-то по жизни маленький и тощий от недокорма, в любую форточку как в дверь, то есть ему и все двери открыты.

Короче, вором был Лёха в юности. Причём известным и удачливым, с ним большие люди за руку здоровались, за стол к себе звали, потому как знали – есть у человека фарт, а это в воровской профессии главное.

Может, так дальше бы и шло, но неприятность случилась. Один раз залезли на склад купца Пришибихина, уже всё погрузили, а тут, откуда ни возьмись – городовой. Старенький, но бодрый. И давай в свисток свистеть и за кобуру хвататься. Лёха его и приложил от души по голове. Что б, значит, не шумел. Но как-то неудачно так приложил – загнулся городовой на месте, старенький же, здоровье не то… Тут то Лёхин фарт и закончился.

Все городовые как с ума сошли, принялись Лёху искать. И понял он, что земля под ногами гореть начинает и бежать надо. А тут война, мобилизация и патриотизм всякий. Тоже, конечно, не сахар, но если на фронте исхитриться и выжить можно попытаться, то двадцать пять лет на каторге за убийство полицейского – смерть верная. Поэтому взял Лёха ноги в руки и на вербовочный пункт: «Всем сердцем, мол, желаю послужить за Веру, Царя и Отечество, вот, блин, клык даю, если не верите!». А ему там: «Верим. Вот тебе шинель и винтовка – иди Отчизну от супостата защищай». И стал Лёха солдатом.

Только вот до фронта тогда Леха не доехал. Перед самой погрузкой в вагоны, откуда ни возьмись появился перед строем солдатиков какой-то странный дядька и попросил: «А ну-ка пройдитесь-ка предо мной по-простому, как вы по улице хотите». Пятьсот с лишним человек винтовки за плечи закинули и пошли. По-походному. Мужик матернулся, ус покрутил и отобрал четверых, Лёху в том числе. Тот уже почувствовал, что дело неладно, ну, да и не страшно – дальше фронта не пошлют.

А мужичок говорит: «А кто меня из вас чем-то удивить может? С детства фокусы разные люблю». «Ах, ты, — подумал Лёха, — хитрюга, какая. Ладно, будет тебе фокус. Хоть и не знаю зачем». На подельников своих оглянулся: один явно из деловых, но квёлый какой-то, остальные: явные лапти, вчера от сохи.

Типа споткнулся Лёха от неожиданной такой внимательности неизвестного большого человека, типа заробел, даже плечом того слегка коснулся: «Простите, вашбродь…». Тот: «Ну, я жду?». А Лёха наглости набрался: «А время не подскажете, вашбродь, а то мы по обеду скучаем…». — «Тебе не по обеду, вахлак, а по окопам скучать положено, а времени сейчас…» — мужичок захлопал себя по карманам с дураковатым видом. «Не это, часом, обронили, вашбродь?» — преданно поинтересовался Лёха, скромно протягивая массивный золотой брегет, только что выуженный из нагрудного кармана странного офицера. «Это самое», — лениво огрызнулся странный мужик, недовольно запихивая часы обратно во френч, — «Значит, слушай мою команду, поручик, — обратился он к командиру роты застывшему в благоговейном почтении, — Этого шустряка я с собой забираю, остальные – твои».

Лёха, поначалу, обрадовался, думал, чем чёрт не шутит, может в денщики какие при штабе возьмут, но не тут то было…

Была у этой проверки странной предыстория. Один генерал из штабных, но не из самых глупых, приехал на фронт с инспекцией. А вот полковник, к которому он приехал, был дурак, каких поискать. Ну и по дурацкой своей солдафонской натуре решил он перед столичным начальством блеснуть стратегическим талантом: показательной атакой на вражеские позиции. Благо, сидели там по имеющимся сведениям то ли румыны, то ли мадьяры, которые против русского солдата лоб в лоб хлипковаты, как опыт показал. То есть, полковник применил простой план: малая часть полка устраивает беспорядочную стрельбу по окопам противника, создавая видимость наступления, а основная часть обходит с флангов и ударяет по тылам. Как в учебнике по военному искусству. Или, в написанной почти полтораста лет назад книжке генералиссимуса Суворова.

Кончилось всё очень плохо. Обходящие врага по флангам русские отряды наткнулись на несколько, тщательно спрятанных, пулемётных гнёзд и полегли в одночасье практически поголовно. Палившие по вражеским окопам солдатики внезапно обнаружили под самым своим носом целую толпу усатых свирепых чехов, быстренько занявших русские позиции и развивших наступление. Ненамного, через пару вёрст они наткнулись на основные силы русских и откатили на прежние позиции. Но увиденного штабному генералу, еле спасшемуся от контрнаступления, хватило с головой. Потому он сразу пор приезду обратно в столицу и обратился на Высочайшее Имя с предложением о создании спецучилища для фронтовых разведчиков. Высочайшее Имя сначала проект не одобрило: у нас пластуны есть, зачем ещё деньги на других таких же тратить? Но генерал настоял: пластунов мало: три-четыре станицы, да и не разведчики они, скорее, а диверсанты. Причём, при всей их крутости, убивают их, как мух, потому как краю они не знают и лезут в самое пекло. А если взять с полтыщи (Россия страна людьми богатая) одарённых мужиков, научить их смотреть внимательно, двигаться аккуратно и прочим премудростям, то потери, навроде тупой атаки на спрятанные пулемёты, можно свести к минимуму. Высочайшее Имя усы пригладило и дало Высочайшее Соизволение.

Так и попал Лёха в новейшую и сверхсекретную разведшколу. Потом уже и сам не рад был, потому как гоняли их там нещадно, куда там простой солдатской муштре. Наставники у них были из тех самых страшных казаков-пластунов, но тех, кто постарше, потому как молодые все на фронте уже давно были. Мучили Лёху со товарищи нещадно, гоняли, как Сидорову козу, но оно того стоило. Пройдя ускоренный курс обучения, Лёха уже через три месяца сам себя не узнавал.

Кто бы мог подумать, что у простого фабричного пацана, который и лес то только на репродукциях с картин Шишкина раньше видел, проявятся такие таланты в передвижении по пресечённой местности и разведывательной деятельности? Через полгода Лёха, прикомандированный к одному из маршевых полков, как к себе домой, ходил через линию фронта и только что с германскими часовыми за руку не здоровался. Даже стрелять ему приходилось всего пару-тройку раз, когда уж по-другому никак уйти не получалось. То есть, был вор Лёха, а стал уважаемый фронтовой разведчик Леший.

А потом беспредел начался. Остался Лёха не у дел – немцы братьями получились, штыки в землю, давай по домам. А дома то, что делать такому, как Лёха? Правильно, нечего. Значит, снова в урки…

Наведался Лёха сначала в Питер, потом в Первопрестольную. Не понравилось ему ни там, ни там… Вор тихим должен быть, скромным, а когда одни воры на пролётках средь бела дня катаются и в людей палят, а другие в красноармейскую форму обрядились и купцов в открытую трясут… Нет, не по человечески это. И в Нижнем родном тоже самое. Да и забыл уже Лёха, если честно, что вор он по природе своей. Чувствовал он себя больше солдатом, а не уркаганом каким-нибудь. Только ведь жизнь вокруг пошла беспредельная и завертела она бывшего «делового», а потом и бывшего фронтового разведчика Лёху-Лешего так дико, так что и сам он не понимал и не помнил, как оказался в банде Батьки Грая…

Зато Граевский помнил. Помнил забитого злого парня с волчьим оскалом, которого загнали в угол злющие крестьяне, у одного из которых он украл тощую, как Смерть, курицу. Помнил, как сидел с ним ночью в какой-то избе, слушал его пьяные истеричные всхлипы и про себя удивлялся: «Что ж жизнь-паскуда с людьми делает?». Но Леший быстро оклемался. Поначалу, дичился всех, но на уже третий день есаулу в морду дал, а, когда Азат влез, за нож схватился. Но Граевский вовремя мимо проходил, остановил ссору. Потом уже сам Колыванов перед Лёхой извинился за язык свой без костей, а тот – парень не злопамятный – тоже всё забыл, типа. Так что, больше проблем с Лёхиной стороны не возникало.

А вот польза от него была огромная: очень скоро стал Леший глазами и ушами Батьки Грая, и именно ему был он обязан львиной долей своей удачливости, про которую если не легенды рассказывали, то говорили с большим почтением. А ведь просто всё – у того же Соловьёва вся информация откуда? Прибежит пацан из деревни и расскажет, что видал: «Красные пришли, все с ружьями, много». И чего? Сколько много? С какими ружьями? Что за красные? Одно дело, если продотряд, другое дело, если чоновцы. Или, вообще, чекисты, не к ночи будь помянуты. Тут то Лёха и пригождался. Исчезнет на полночи, а потом докладывает: «Двенадцать человек, из них серьёзных семеро, остальные из новобранцев. Ещё агитатор из городских, но его не считаем, хотя он у них вроде как за главного. Взять с них нечего – они сами голодные и груза никакого нет. По мне так: пускай в деревне посидят немного, листовки на заборах порасклеивают, пропаганду проведут и сами уйдут. Но это тебе, Батька решать…». Таких и сам Граевский не трогал – дороже выйдет.

Или наоборот: «Шестеро, но волки ещё те. Тихарятся, не шумят. Народ не созывают, за Троцкого не агитируют. А мешки на лошадях тяжёлые – явно или рыжьё с прииска везут или ещё чего. Скрываются. Но жрать-то всё равно надо, потому в деревню и зашли. В одной избе засели, посты расставили, наружу носа не кажут. Но в деревне их брать нельзя, надо подождать, пока в лес уйдут, а то народу невинного положат… Но тряхнуть их стоит, побожиться могу…». И точно: устраивал Граевский засаду, клал красных с минимальными потерями или вообще без них, а в мешках всегда что-то полезное оказывалось. Обычно золото.

Короче, незаменимым человеком Леший был. Особенно сейчас.

Потому, как стало Граевскому известно (сейчас не суть важно, как и от кого) что сел на их след специальный отряд чрезвычайного назначения аж из самого губернского центра. Видно, не так уж всё было у Соловьёва с конспирацией хорошо, да и чекисты местные свой хлеб не зря ели, а может и предатель какой завёлся в атамановом руководстве, сейчас не разберёшь. Да только уже почти неделю шёл за остатками отряда Граевского отряд красных, Целеустремлённо так шёл, как будто зная о грузе, притороченном к спине вороной кобылы Ведьмы, с которой никто, кроме Азата общего языка найти не умел. А груз так ничего себе – почти полтора пуда золота в самородках и полкило алмазов, не самых крупных. Самые крупные Граевский на груди хранил в специальном мешочке, но об этом уже никто не знал.

Был бы весь отряд Грая в сборе, тот, с которым он от Соловьёва ушёл, вопросов бы не возникало – подстерегли бы чоновцев и мокрого места от них бы не оставили. Но… Людей оставалось мало, а до китайской границы путь ещё неблизкий. Это с одной стороны.

А с другой, Граевский прекрасно знал по собственному опыту, что и после границы красные от них не отвяжутся – плевать они хотели на всякие границы, как и сам Граевский, кстати. Тайга – она тайга и есть. Так что надо было что-то с преследователями решать, никому неохота спать лечь и не проснуться…

(с) Завхоз


Теги:





0


Комментарии

#0 12:01  25-04-2011дважды Гумберт    
да, мощщь
#1 12:02  25-04-2011простой    
очень хорошо, буду ждать продолжения.
#2 12:07  25-04-2011дважды Гумберт    
вестерн-хуестерн
#3 13:24  25-04-2011Яблочный Спас    
Отлично
Завхоз чотко пишет, да
#4 13:56  25-04-2011Изыди , сатана    
звезда прома. однозначно.и не обсуждается.
#5 14:32  25-04-2011Лев Рыжков    
Серджио Леоне прямо. Добротно написано. Только на описаниях героев скучать начал, хотя все вроде бы, и по делу.
#6 14:37  25-04-2011Лев Рыжков    
Ну, и ещо добавлю. Интрига, конечно, есть. Но нерва не хватает. Так чтобы пиздецки за героев переживать. Размеренно слишком.
#7 15:13  25-04-2011кольман    
Ух-ты-ы. Жду дальше.
#8 15:47  25-04-2011Borjomi    
ищо не дочтил. но пляяяя!!! пусть всигда будит и завхоз!
#9 23:16  25-04-2011Ящер Арафат    
Хорошо читается, жду продолжения.
#10 00:48  26-04-2011Саша Акимов    
завхоз хорош. но заебал уже. архивы суко вскрыл. хехехе
#11 02:50  26-04-2011Завхоз    
Без прошлого, Саша, не бывает будущего.
#12 18:32  28-04-2011Шева    
За-е-бись.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
18:44  27-11-2016
: [12] [Литература]
Многое повидал на своем веку Иван Ильич, - и хорошего повидал, и плохого. Больше, конечно, плохого, чем хорошего. Хотя это как поглядеть, всё зависит от точки зрения, смотря по тому, с какого боку зайти. Одни и те же события или периоды жизни представлялись ему то хорошими, то плохими....
14:26  17-11-2016
: [37] [Литература]
Под Спасом пречистым крестом осеню я чело,
Да мимо палат и лабазов пойду на позорище
(В “театр” по-заморски, да слово погано зело),
А там - православных бояр оку милое сборище.

Они в ферезеях, на брюхе распахнутых вширь,
Сафьян на сапожках украшен шитьем да каменьями....
21:39  25-10-2016
: [22] [Литература]
Сначала папа сказал, что места в машине больше нет, и он убьет любого, кто хотя бы ещё раз пошло позарится на его автомобиль представительского класса, как на банальный грузовик. Но мама ответила, что ей начхать с высокой каланчи – и на грузовик, и на автомобиль представительского класса вместе с папиными угрозами, да и на самого папу тоже....
11:16  25-10-2016
: [71] [Литература]
Вечером в начале лета, когда солнце еще стоит высоко, Аксинья Климова, совсем недавно покинувшая Промежутье, сидя в лодке молчаливого почтаря, направлялась к месту своей новой службы. Настроение у нее необычайно праздничное, как бывало в детстве, когда она в конце особенно счастливой субботы возвращалась домой из школы или с далекой прогулки, выполнив какое-либо поручение....
15:09  01-09-2016
: [27] [Литература]
Красноармеец Петр Михайлов заснул на посту. Ночью белые перебили его товарищей, а Михайлова не добудились. Майор Забродский сказал:
- Нет, господа, спящего рубить – распоследнее дело. Не по-христиански это.
Поручик Матиас такого юмора не понимал....