Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Палата №6:: - Серафим Скобарь

Серафим Скобарь

Автор: Голем
   [ принято к публикации 22:28  29-07-2011 | бырь | Просмотров: 367]
* * *
Загребая туфлями булыжную мостовую, сухонький прелат летел что есть мочи в собственную опочивальню. На лице его, багровом и утратившем благочестие, упрямство боролось с ужасом от содеянного. Развевались под нескромным утренним ветерком полы фиолетовой рясы. Собранная в кулак десница плотно была прижата к груди, словно исповедуя Символ Веры. Прелат действительно спешил, как на исповедь, но исповедоваться ему хотелось лишь самому себе – дабы не покориться, но противостать.
– Мы создадим Вселенную! – бормотал кардинал Мадзини, так звали прелата. – Верую, Господи! Во исполнение воли Твоей кому-то нужно стать плотиной в русле реки, и вот я… э-эх!
Лицо прелата исказилось от боли. Правая рука разжалась – что-то, звеня и подпрыгивая, покатилось по булыжному звукоряду. Священник крутанулся на месте, сгибаясь, как от удара, и рухнул на спину. Лицо его понемногу разгладилось, словно разрешив все сомнения. Предмет, оброненный Мадзини перед смертью, откатился к шедшей ему навстречу маленькой туристической группе. Один из туристов, вихрастый длинноногий блондин, рассеянно глядя по сторонам, наклонился и, подобрав предмет, машинально сунул его в карман. К умирающему священнику бросились люди, но помочь, увы, были не в состоянии.
И тогда турист…

… ага, и тогда я понял, до чего же здорово итальянцам! Круглый год лето, и что они тараньку не вялят?! Пиво тут неплохое, но пива они не пьют. А от вина я сильно трезвею… о чём это? Да! Перед отъездом на историческую Родину Люся определённо соглашается дать. А ведь всего два дня назад, на обносках, как его… Капитолия, прокричала что-то странное: ни за какие сестерции! И заржала, как конь Калигулы. Я так и не понял, чья была сестерция – коня или самой Калигулы? У экскурсовода спосить постеснялся, поэтому молча снёс обиду и смыл её кровью, то есть раскрыл коричневый бумажный пакет с текилой и выпил без закуси.
Поверьте мне, как писал товарищ Ленин морякам-кронштадцам… поверьте мне, к Люсечке я буду относиться всерьёз и надолго. Только вот – оно того стоит? Плюс ко всему, Италия что-то здорово осточертела. И Ватикан этот – та же Москва, только в пределах Садового… государство в государстве. Разница, пожалуй, только в форме одежды. Что мы здесь забыли, хочу спросить, кроме опиума для народа? Однако в шортах сюда ни-ни. Люся вон платок на плечи набросила. А у неё, я скажу, та-акие плечи… конные гвардейцы оборачиваются.
И всё же в номере Люсином перед отъездом ни черта у меня не вышло. По объективным причинам. Пришли две Люсиных подруги, озверелые сплетницы, и с ними вечный их попутчик с усами из Нальчика. От дагестанского коньяка я только трезвею, но увы, на сей раз это не подтвердилось… Самолёт в Россию доставил нас вовремя, несколько сгладив впечатление от поездки.

Отдавая костюм в химчистку – гамарджоба из Нальчика спел-таки в него хабанеру! – я, как всегда, прошарил напоследок карманы и наткнулся на небольшой, по виду серебряный перстень с изображением рыбака, забрасывающего сеть. Рыбку-то, небось, хотел золотую? Пожав плечами, я тут же вспомнил, откуда взялся перстень. Обращали внимание, как наши затруханные костюмы иногда освежают память? Примерил перстень, и пришлось как раз впору. Даже майку в тон пришлось поменять, на более свежую. Перстень что-то мурлыкнул, но это уже с похмелья…

За стенами коммуналки любилась пара глухонемых.
Гуркотали, как голуби, убеждённые, что их никто не услышит. Да отомрите вы, вздохнул я. Всё у нас было по-прежнему, привычно-противно. Подобрав с пола авоську, я вышёл в длинный заставленный коридор, ведущий к холодильнику и плите – глянуть, что у нас в холодильнике завершилось. Сыру, может, взять, или снова забубенить яичницу?
Женский голос за стенкой, где жили глухонемые, отдышался и произнёс застенчиво: «Это всё?»
Вместо ответа мужчина с грохотом рухнул на пол…

Меня зовут Серафим Скобарь.
Имя с фамилией придумали завуч и завхоз в полуразваленном псковском детдоме, куда меня подкинули в трехмесячном возрасте. Постоять за себя я в тот момент оказался не в состоянии, и имечко было увековечено. В пять лет меня зачем-то усыновила семейная пара Аристарха и Ольги Макаровых. Машина у них, видите ли, на пол-дороге в Питер сломалась. Как признавался папа-Аристарх, известный энтомолог, да ещё и кобель, как позже выяснилось, феерический, моя головенка, мелькавшая в поле средь высоких стеблей иван-чая, показалась ему похожей на диковинную южно-американскую бабочку…
Мама-Ольга умерла от рака через два года. Следующие двадцать лет мы прожили вдвоём с папулей довольно сносно. Но затем Аристарх умудрился где-то в сельве подцепить невиданную коросту и теперь лежал в ней, как в глухом чёрном панцире. Для лечения папы мне пришлось продать нашу шикарную квартиру в центре Питера и переехать в две смежных коммунальных комнатки. Впрочем, лечение плодов не принесло, если не считать передач с яблоками, и теперь медсестра Агата, как обычно по средам и пятницам, обмывала-протирала папу, словно рыцаря, захиревшего в неверно понятом поясе верности. Это было тоже привычно и противно.
Надев кроссовки, я заглянул к папе в комнату: вдруг ему захочется портера?

Медсестра молча и безразлично обмывала обнажённый хитин папиного торса.
Папа, так же молча, но вожделенно, заглядывал Агате в разьём разъехавшегося халатика.
Я открыл рот – и закрыл его. Что принесу, то и выпьет.
Зажмурившись, я устало и скорбно произнёс про себя: истинно говорю тебе, грехолюбивый Аристарх – очистись от амазонского дерьма, встань и иди! Повернулся и вышел.
Папа, словно молодящийся броненосец, сбросил с плеч хрупкую хитиновую оболочку и, блестя розовым тельцем новорождённого, обратился к Агате:
– Девочка, а как насчёт вечернего моциона? В смысле, сбросить халатик и перейти, так сказать, на ты?
Не меняя равнодушного выражения лица, Агата что-то черкнула в рецептурном бланке и показала папе. Папа-Аристарх обрадованно кивнул и завалил, не раздевая, Агату в сторону широкого подоконника… одним глазом, впрочем, кося в разбросанные по полу папки, словно собираясь мчаться в лабораторию.

На остановке сорокового трамвая стоглаво жался народ.
Я кивнул самому себе и двинулся в сторону розового круглосуточного полуподвала: не поеду нынче в универсам! Пассажиры сдуру могут и покалечить, всё же с работы едут…
Невесомый сарафан перебегавшей трамвайные пути красавицы озарился медным заходом солнца и сделался совершенно прозрачным. Девушка тут же утратила всякую притягательность… вот почему так? Недосказанное обретает многозначительность. Недопоказанное — глубину… когда-то я проучился два курса на философском. Потом выгнали, потому что я нежданно сделался гедонистом и ницшеанцем, то есть по каждому поводу только поплёвывал.
Трамвай подъехал, замер, потом панически дёрнулся дальше, убоявшись набежавшей толпы. Вернись и обрети народ свой, строго приказал я убегающему трамваю. И усмехнулся себе, а зря…
Трамвай вздрогнул, как беглец, которому пуля угодила в затылок. И, отчаянно звеня, как-то судорожно переступая колёсами, вернулся на остановку. Я покачал головой и стал спускаться по ступеням в продуктовый полуподвал. Что-то непрестанно беспокоило меня… и только в очереди за ливерной колбасой я осознал, что именно. У ТРАМВАЯ НЕТ ЗАДНЕГО ХОДА! То есть технически, наверное, есть — но ведь он им не ездит!
Кто-то высоко, на уровне чердачных окон, непрерывно хихикал.
У Бога что, тоже есть чувство юмора?

Хм-м, так мы желания выполняем, сказал я пульсирующему под перстнем удивлённому среднему пальцу. И он, оттопырясь, среагировал соответственно… Кольцо Аладдина, бля. Пещера Тутанхамона! Тьфу ты, нечисть. Тогда мне, срочно, кэшем и без налогов – три лимонуса в лиловеньких деревянных пятихатках. Квартиру обратно хочу!
Но ничегошеньки не произошло. То есть всё другим, а мне ничего?
Кольцо обрадованно сжало мой палец: ишь, какой ты догадливый!
Тогда что? Сделаться благодетелем человечества?
Кольцо заюлило, словно развопившись от ужаса.
Разинув на ходу банку «туборга», я сделал пару глотков и с пронзительной ясностью ощутил: ну нет, не могу! Не желаю я жить в придуманных (или созданных?) обстоятельствах! Да к тому же, придуманных (или созданных?) лично мной… Я снял колечко и, оглядевшись, сунул в задний карман.
Надо бы посоветоваться с папой, прежде чем выкинуть перстенёк, размышлял я, развлекаясь грохотом дверного замка… вот только где он, блудный сын Амазонки? И что это за дикие крики? Отмороженная медсестра или прозревшая глухонемая? Я рухнул на диван и постарался отвлечься.

Забытый папой телевизор в череде обычной невнятицы произнёс вдруг нечто знакомое. Я прислушался: да это же Ватикан! Смерть Папы сопровождалась рядом таинственных обстоятельств, вещал продажным голосом Чонишвили. Епитрахиль Папы и серебряный перстень, носящий имя Кольцо Рыбака – атрибуты и неотъемлемые признаки папской власти – со смертью очередного понтифика уничтожаются. Таков Завет. Таковы незыблемые правила Ватикана. С Епитрахилью так и поступили, продолжал Чонишвили, но Кольцо Рыбака куда-то-то исчезло! По словам очевидцев, следы исчезновения ведут куда-то в Россию…








Теги:





0


Комментарии

#0 11:36  31-07-2011STEBO    
данную рубрику не читаю, верю редаку на слово…
#1 11:43  31-07-2011Гунарь кидокукольник WASSO    
Интересно, но маленько тяжеловато, для меня.
Отрывок?
#2 14:25  31-07-2011Голем    
STEBO, рубрика зачотная — я знавал пирсанажей, активно старавшихся попасть в неё.
кидок, нет: история закончена — выбор сделан.
#3 18:21  31-07-2011дервиш махмуд    
так то неплохо. не уныло.
#4 00:12  01-08-2011Renat-c    
Чувак с усами, хабанеру который пел,-земеля по-ходу))).
#5 19:14  09-09-2011Лена Жук    
СКОРБЬ СЕРАФИМА

и нахуй я ему явился?

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
11:51  08-12-2016
: [11] [Палата №6]
Пусть у тебя нет рук,
Пусть у тебя нет ног,
Ты мне была как друг,
Ты мне была как сок.

В дверь не струи слезой,
И молоком не плачь,
Я ж только утром злой,
Я ж не фашист-палач.

Выпил второй стакан,
С синью твоих глазниц,
Высосал весь твой стан,
Вместе с губой ресниц....
08:27  04-12-2016
: [14] [Палата №6]
Пропитался тобой я,
- Русь,
Выпиваю, в руке
- Груздь,
Такой грязный,
Но соль в нем есть.
Моя родина разная,
Что пиздец.
Только грязью
Не надо срать
Что, мол, блядям там
Благодать.
В колее моей черной
- Куст.
Вырос, сцуко,
И похуй грусть....
09:15  30-11-2016
: [62] [Палата №6]
Волоокая Ольга
удаленным лицом
смотрит длинно и долго
за счастливым концом.

Вол остался без ок,
без окон и дверей.
Ольга зрит ему в бок
наблюденьем корней.

Наблюдением зрит,
уделённым лицом.
Вол ушел из орбит....
23:12  29-11-2016
: [11] [Палата №6]
Я снимаю очередной пустой холст. Белое полотно, на котором лишь моя подпись, выведенная угольным карандашом. На натянутой плотной ткани должны были быть цветы акации.
На картине чуть раньше, вчерашней, над моей подписью должны были плавать золотые рыбы с крючками во рту....
Старуха варит жабу, а мы поём. Хорошо споём – получим свою долю, споём так себе – изгнаны будем в лес. Таковы обычные условия. И вот мы стараемся. Старуха говорит, надо душу свою вкладывать. А где ж нынче возьмёшь такое? Её и раньше-то днём с огнём, а теперь и подавно....