|
Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее
|
Литература:: - Тени на стенах (Часть 2)Тени на стенах (Часть 2)Автор: Яблочный Спас
[ принято к публикации 09:56 24-08-2011 | Нимчек | Просмотров: 1602]Его голова катится по столу, руки вцепились в скатерть. - Можно, присесть? Эй, товарищ путеец… Можно? С детства мечтал прокатиться в кабине электровоза. Наверное, там постоянно гудит синий ток и пахнет озоном. - Я бы и рад покатать тебя, но это запрещено, – он виновато морщится, встряхивает сальной челкой, и капельки жира летят в меня словно пули. Железные диски кромсают рельс на отрезки: тук-тук, тук-тук, тук-тук. - Послушай, водила, не нужно бояться – я оплачу твои страхи. Снова в коротких штанишках и беленькой майке, я выглядываю в открытую форточку, и ветер с размаху бьет по ушам. Столбы изогнулись влево – значит, мы едем вперед. - Чем ты заплатишь мне? - На. Он чище утренних рос Иссык-Куля. Поезд мчится сквозь ночь, и я повис на цепочке гудка. Зеленый сменяет красный, водила играет с током, ток дрессирует водилу. - Смотри, дурачок, в этих линиях вечность! – он хочет распутать петлю, но паутина из фиолетовых струн ложится ему на плечи. Я вижу, я знаю, и тяну изо всех сил. Локомотив торжествует, и сиплый рев разрывает ночную степь. Мир вырастает из снежных подушек пирамидой горного хрусталя, больно режет острыми гранями, царапает небо вырубленной из малахита вершиной. Когда я увижу, что будет свет – его вполне может не быть. Вполне вероятно, что все вокруг — галлюцинация. Я на приходе, и в моих венах бурлит пакистанский стрим-лайн. - Ты доберешься на поезде до Кустаная. Наримановский рынок – не то, чтобы цель, но средство достигнуть цели. Шестой павильон, под вывеской «Кукуруза батыр шибдец». Оставишь товар и заберешь два пакета. Оттуда – в аэропорт. - Я не боюсь летать, Макфа. Я ненавижу падать. - С пакетами не упадешь. Считай, что они твои парашюты. - Ну-ну. Ребенком я прятался за гаражами, играя в шпионов и хоп-дрицацуй. Кто знал тогда, что через двадцать лет боги степей загонят меня в петлю. Потом был столярный цех, и сладкий дурман клеевой машины навеки оставил шрам в глубине нежно-красного сердца. Я жил в непрерывном поиске истин, и находил их – одну за другой – в бездонных глубинах сознания, подбирая ключи к закрытым дверям. Путь от соломы в граненом стакане до мутной капли, свисавшей с тупой иглы, занял несколько лет. Но в моих странствиях я постоянно искал, в отличие от других, лишь наслаждавшихся покоем. Поэтому, когда за одной из дверей я встретил Макфу-дзен-Брайн, то не удивился. - Ну, мне пора. Спасибо, товарищ путеец. Он спит, и синий галстук затянут чуть выше правого уха. В кабину заглянут еще не скоро, и можно успеть добраться до рынка, поймав такси. Я прыгаю на перрон, но вместо асфальта там лед, он немедленно бьет по затылку, и ноги в зеленых кедах смотрят в серое небо. На рубчик подошв из туч сыплет морозной крупой. - Вам плохо? Помочь? Врача! – плотность толпы вот-вот достигнет критической точки, и тогда мой трип может прерваться. - Мне хорошо! Мне замечательно! Я бегу, бегу, бегу… Кто же спугнул птиц? Почему во все стороны летят голубиные перья, и пахнет паленым? Я скуриваю фильтр, и раскаленный картон обжигает губы. - Такси? - Подано, мой господин. Тощий и плосколицый согнулся в поклоне. Щелкает счетчик, за ним поворотник, и – ах Тобольская разлука, ах тыртырбатыр тюрьма, — старая волга, скрипя, выруливает на проспект. Руль на ходу меняет форму и цвет, а над домами встает радужный мост. - Радуга, посмотрите, — хлопнув таксиста по плечу, я желаю, чтобы он разделил со мной радость прекрасных видений, но он, уставившись в стекло, только шевелит пальцами. Казахский шансон втекает в уши, и мир становится вязким как патока. - Что любят таксисты? Тенге или Гранта? - Сегодня день снежных богов и — да, пожалуй, Грант будет в тему. - Тогда подвези меня черному входу – так будет проще. Лужа перед шестым павильоном черна и серые льдины плывут, словно гуси по кругу. Нужно лететь, но батарейка внутри вот-вот сядет, и я черпаю кедами грязное месиво. Холодно. - Макфа-дзен-Брайн, ты всегда говоришь, что это последний раз, но снова и снова я вижу тебя в начале петли. - Разве есть начало у круга? - Но для меня оно существовало. - Как только придет время, мой мальчик. Как только придет время. - Я ненавижу тебя, Макфа. - Я люблю тебя, мальчик. Дверь открывается, и я на секунду слепну от лампы, превосходящей по силе полуденный гнев казахского солнца. Мир в павильоне – мир кукурузы. Желтый початок размером с трамвай стережет его, прислонившись спиной к стене. - Кто из вас примет… Сильный удар сбивает меня с ног, сумка с товаром летит в одну сторону, прилавок с пареной шишкой в другую, и мир со стоном проворачивается вокруг оси ординат. - Тебе нужно бежать, мальчик, — голос Макфы-дзен-Брайн шелестит в голове как осот в серебристую ночь. – Я не уверена, что смогу помочь. Беги. Шепот стихает, и я понимаю, что батарейка внутри окончательно сдохла. - Медленно встаешь, руки на уровне плеч. – тот, кто приказывает, когда ты лежишь, почти всегда прав. Я медленно поднимаюсь и вижу двоих в камуфляже без знаков отличий. Так плохо, так больно, так пусто внутри. - Зачем ты пришел? Тебя здесь не ждали. Что ты принес?– это не те, кто должен был меня встретить. Меня сейчас грохнут, Макфа-дзен-Брайн? Тот, кто повыше, нацелил короткий ствол: — Что в сумке? Открой. Живо! О, Бог, что приходит на помощь, когда все пропало! О, Макфа, длинная как макарон – зрачки без орбит! Ветер и струны поющей Вселенной! Дверь с грохотом влетает тому, кто повыше, в затылок. Словно тряпичную куклу швыряет в стену второго. В облаке пыли является он, мой спаситель. Коротконогий тунгус с обезьяним лицом и – о, Боги! – он рыж. - Я ждал тебя, перевозчик. Иди за мной, — и, вытянувшись стрелкой, ныряет под кукурузный прилавок. Недолго думая, я прыгаю следом, едва успев подхватить сумку с товаром. Сперва мы ползем по бетонному полу, и кожа коленей моих превращается в кровь. Затем пол обрывается, пахнет свежей землей, и я задеваю плечами стены из глины. Лаз… Всегда интересно, что там, в нескончаемом ряду из восьмерок. Но я снова нажимаю – delete. …извиваюсь всем телом, вворачиваясь в подземный ход. Нарезаю резьбу локтями. Здесь холодней, чем снаружи, но тихо и ветер не задувает под куртку снег. - Кто-то следил за тобой, перевозчик. А это значит, что скоро тебя убьют. Спасибо, рыжий тунгус, как будто бы я об этом не знал. Воронка становится шире, и мы выбираемся сквозь деревянный люк на поверхность. Мысли мои — стеклянные колокола, голос – треск рвущейся кальки, пальцы мягче бумаги. - Где мы? - Старый завод. Он рядом с рынком. Это – будка охраны. - И что теперь? - Теперь ты отдашь мне сумку, а я, — он достает два пакета, обмотанных скотчем, размером с ладонь, — Дам то, ради чего Боги послали тебя – держи. Увесистые лепешки оттягивают карманы куртки. Ты врешь мне, тунгус. Я знаю, есть что-то еще. Он тянет из-за пазухи сталь и мятый квиток. - Это билеты и ствол. Его скинешь, не доезжая до терминала. Надеюсь, не пригодится. Все. – Он разворачивается, собираясь уйти, но Макфа–дзен–Брайн еле слышно шепчет: — «Он врет». И я быстро хватаю рыжего гоблина за рукав: — «Нет». Тунгус опускает руку в карман. Когда мне было двенадцать, я прыгнул с тарзанки в Парке культуры. Резиновый трос летел вслед за мной, и стрелки часов остановили судорожный бег. - Совсем забыл. Ешь свой хлеб, перевозчик, — он достает из кармана еще один, третий, пакетик. – До аэропорта иди пешком. Здесь недалеко. Километров пять. Рыжий тунгус исчезает за дверью, впустив в будку запах цемента и ледяной ветер. Ровно три вдоха спустя, я превращаюсь в бриллиантовое веретено. - Макфа, скажи, ты знаешь что там, за радужными мостами? - Когда придет время, мой мальчик. Когда придет время… - Как же я ненавижу тебя, о, великая тень Богов. Кустанай, задворки, смерть. Дышит в затылок, пытается срезать дворами и охватить в клещи. Три плосколицых проходят так близко, что, кажется, я могу дотронуться до их плащей. Боги укрыли меня в дровяных капонирах на выезде из города. До терминала отсюда не больше полутора тысяч метров и я не хочу убивать ни в чем не повинных животных. Они возвращаются. В их голосах я слышу усталость и злость. Тыр-батыр-тыртыр-жырнозем. Так говорят плосколицые монстры — и хлопает дверь, и заводят мотор, и уезжают. А я остаюсь один в замкнутых бастионах поленниц. - О, Макфа-дзен-Брайн, облака надо мной текут, как река, а сквозь дырявые звезды сочится кровь. Терминал номер ноль пуст и черен, как ад. Я, овладев расписной стюардессой в зеленом костюме, играю шута, продвигаясь к зоне досмотра. Небесная девка хохочет, бесстыдно подтягивая сползший чулок. - Ты говоришь, там, в Столице, я буду звездой? – и твердый сосок нарывает под нежным батистом. – Ха-ха-ха! Откуда ты взялся, такой необычный? - Я брал интервью у Богов, и они меня знают, — пограничник – шекарши, с размаху штампует, разинув рот на зеленый костюм. - Знай, что никто не попросит тебя показать карманы. Когда не хватает тяги, приходят черви в зеленом. Но, вроде же мы решили все-все вопросы? - Кто ты? Только не говори мне о кукурузе. - Я сейчас Макфа-дзен-Брайн, а тебе лучше тихо идти вслед за мной. Ряд номер девять, место шестьдесят шесть. Можешь зайти в туалет – я подожду. - Что происходит, Макфа? Ноги твои, как макароны – я сразу чую подвох, а? - Все слишком серьезно, мальчик. Твой круг разорван, и я хочу сопроводить тебя. - С каких это пор… Откуда ты знаешь? Точно? - Иди в туалет. Не забудь выкинуть порошок. Боги придумали мир, и, вдохнув в него жизнь, не забыли про туалеты в аэропортах и отелях. Кафельные комнаты гудят теплым феном, скользят одноразовым мылом, и осыпаются в урны бумажными полотенцами. Остров сорокаваттного света средь вечных ночей терминала. Мне хочется остановиться в пятой кабинке от входа. Я запираю дверь и скидываю одежду. Нужно использовать дар пакистанских богов по максимуму. Шея, соски, пах и подмышки. Я втираю белую пудру и слизываю с ладоней потные комья. Но порошка слишком много, а времени нет совсем. Поэтому прячу остатки в карман: боги – богами, а лететь почти пять часов. В зеркале рядом с поющим феном реет мыльный пузырь с рыжим тунгусом внутри. - Что ты с ним сделал? – Макфа в зеленом костюме дрожит, расплываясь, на фоне регистрационной стойки. - С кем? С рыжим тунгусом? Он жив-здоров – летает в радужном шаре. - Я говорю про порошок! Из глаз ее сыплются искры, а с пальцев стекает дым. Раз мне суждено умереть – то я не против скользнуть, как змей меж ее худоватых бедер. - Я его съел. - Весь? - Весь. Макфа, позволь мне… - Я не могу отказать перевозчику. Ты это знал? - Нет. Но теперь с этим знанием легче. Ряд номер девять, место шестьдесят шесть. Самолет переполнен, и розовые обезьяны скачут по креслам, мешая сосредоточиться. В глубинах салона, ближе к хвосту, сидят трое с плоскими лицами, и я понимаю, что время действительно вышло – они разорвут круг. Но пакистанский стрим-лайн уносит за облака, а зеленая Макфа-дзен-Брайн машет рукой у входа в кабинку. - Я буду сосать, а ты слушай себя – так будет проще. И положи на раковину пакеты. Я сама передам их. Твой путь окончен. В голове вспыхивает зеленый фонарь, и я вижу ответы на все вопросы. Теги:  -1 
Комментарии
фонарь у нево в голове, блять всё пишут, пишут, пишут... название зачем сменил, ирод?! Не сцать. Все под контролем. да тебя связывать впору, холера письмовная Я открою вам истину, слепцы. иш ты блять(с) ага занятный проект. интересно всётаки, какое название было изначально *Кустанай, задворки, смерть.* памоиму отлично даже охуенно. не дочитала. Вязь слов, отрывки мыслей, Спас, это ведь чистая графомания. 12:56 25-08-2011 — голосую я. отменно castingbyme мысле цепляются одна за другую чуднОООО Еше свежачок
Шел 1998 год. Та самая смутная, нервная пора, когда из кошельков людей вытравливались лишние нули. Слово, деноминация не сходило с газетных полос и телеэкранов, висело везде, в очередях у банков и в прокуренных трактирах. Тысяча старых рублей за один новый, твердый, «отяжелевший» рубль.... Кружись под ветра попурри,
Кленовый лист на ветхой крыше! /Бог с Духом вышли покурить В парадный грёз, пролётом ниже. Две точки в нервной темноте Меняют яркость состояний: — Послушай, сын, а где отец? — Неуловим. Непостоянен.../ Сожги в последнем танце сна Воспоминания о лете, Вспорхни направо, где весна Кромсает вены в туалете....
Только остывши, жирна и рыхла,
Первого Бога Земля родила. Там, где, поверхность пробив напролом, Встанут Тибетские горы потом, – Там он стоял средь камней и следов – Оттисков многих коленей и лбов. Свет от востока отбрасывал тьму.... Оторвите мне голову,
Нежные руки тьмы! Взмахи век просигналят Последнее слово: Олух. Предзакатное олово. Обух тупой зимы. Жизнь разденут к финалу — Заказчики любят голых. Раскидало по берегу Бледных, холодных рыб. Неуёмные жабры, Как пена воспоминаний....
Это имя нет никакого смысла отливать в чугуне — оно и так застынет в веках, поражая воображение дикой музыкой и ритмом — Манана Нанановна Нанинина. Возможно ее предки знали толк в колдовстве, заплетая в ноты своих погремух силу древней магии, кусок первобытного зова, клича, возможно они были сумасшедшими, чья точка сборки съехала на двух запавших клавишах, но ее имя многих вводило в транс.... |
роскошно, пусть и немного вычурно.
вот только мне интересно: перевозчик — это бэд-трип Макфы-дзен-Брайн или наоборот?
рыжий тунгус улыбнул, очередь за кучерявым монголом.
жду продолжения.