Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Было дело:: - Живой необкончанный девственник, беспесды

Живой необкончанный девственник, беспесды

Автор:
   [ принято к публикации 10:03  21-08-2004 | Alex | Просмотров: 563]
(Сразу предупреждаю: длинно и про ахтунг. Для экономии времени можно читать с конца, где тот самый ахтунг и случился.)

Боже, как надоело насиловать свою врожденную грамотность… Я понимаю, там, на Удаве, таких еще много, котов ученых с длинными ушами беспесды, которые притворяются даунами. Я так больше не хочу. Даже не потому, что надоело. Не потому, что все под одну гребенку. Есть что-то другое, не знаю даже, как выразить.
Два года висел на Удаве и Факру, совсем зеленый туда пришел, еще на старом втором «пне». Прижился, срался в комментах с разными темными личностями, засылал тексты, про еблю в основном, потому что больше ни о чем не думалось. Штук двадцать заслал, друзья налюбоваться не могли: Косой писателем стал. Я и над ними, и над собой ржал втихомолку. Хотелось чего-то лирического и непиздерического, как сказал кто-то там в сети. Как-то всё совпало.
Я сейчас пишу не на компе, а на бумаге, ручкой. Отвык уже, сочинения тоже набирал, домашки разные, потому что почерк плохой. Училки в «Надежде» покривлялись и перестали, просекли, что им так удобнее, а скачивать готовые я из гордости не стану. Буквы выходят такие, что не разберешь, пальцы все равно дрожат. На клаве дрожат еще больше, потому что руки вытянуты вперед. Мать думает, что это абстинентный синдром, что я нажрался опять втихомолку вечером. Пусть думает, я скорее сдохну, чем расскажу ей. Не могу теперь подолгу читать книги, смотреть фильмы – вскакиваю, и хочется бежать куда-то непонятно зачем. Схожу на днях к невропатологу, разберемся, что там к чему.
Как меня зовут на самом деле, вам знать не обязательно, допустим – Вася, а у падонков мой ник был Мерзкий Моралес.
О себе что-то надо сказать, верно? Не лезет в башку ничего. Морда обычная, рост средний. Нос мне сломал один недобиток новорусский года четыре назад, я за это же ему руку сломал, долбанул со всей дури о край парты; математичка услышала его визги, обоих потащила к завучу. Я в кровище весь, из носа течет, и он первый начал, это идиоту ясно было, но мне пригрозили, что исключат, и мозги ебали неделю, а ему ничего. Он герой с клешней на перевязи. Так еще вызвали к директрисе, и она мне мозги ебала в довесок. Голос нудный такой, как у комара на кронштадтском болоте. Зудит, журналом «Лиза» обмахивается – жарко. И я ей до фени, и не слушает меня даже. Я возьми и ляпни, что у него, мудилы, рука срастется, а он мне лицо изуродовал, и это навсегда. И я ему за это вторую руку готов сломать, и обе ноги до кучи, потому что у меня и так рожа была страшная, а теперь мне вообще с таким лицом жизни не будет. Директриса заорала что-то, я спокойно вышел из кабинета через предбанник; секретарши не было, она курила во дворе. Расстегнулся, хотя первоклашки бегали рядом, и отлил этой козе на дверь. Так я попал в школу для трудных подростков под названием «Надежда».
Я ее называл «Последняя надежда», ибо таких тупых, сраных, вонючих, уебищных козлов и шмар я не встречал больше нигде. Я там стал первым учеником в классе, и меня училки ставили в пример. В восьмом и девятом классе меня выпускники изрисовывали маркером, подлавливали в коридоре и перебрасывали, как мячик, — в «квадрат» мной играли, ублюдки. Пристебывались во дворе, отнимали вещи. Травой барыжили прямо в туалете и курили, сидя на толчке, а я туда лез по дури за естественной надобностью. Я им помешал, наверное. Позже траву там стали загонять мои одноклассники, и я у них покупал со скидкой. Еще мы в этом сортире бухали на последних уроках, он удобный был – напротив двери стенка, не видно из рекреации, что внутри делается. Только что не ширялись там. Уборщицы сами не просыхали, так что у нас было полное взаимопонимание. Они не стучали на нас, а мы им наливали граммов по сто.
Я одноклассников возненавидел за то, что они так же подъебывались к младшим. Пару раз вписался за малолеток, и меня потом свои же отмудохали на Кроншоссе. Чтоб не откололся от коллектива, надо понимать. В зеркало я после этого еще три недели старался не смотреть, веки были радикально черного цвета, который сменился позже нежной прозеленью. Да, самое главное – мне средний палец сломали, за то, что приподнялся, когда они уже уходили, и фак показал. От фака они прямо озверели – я его пососал еще и помахал им, небрежно так. У наших в девятнадцатом квартале считается, что оральным сексом только петухи занимаются, даже когда баба сосет. Тёмные, как чукчи какие-то.
Я в тот же вечер живо изобразил эту сцену: бригада дорожных рабочих ебет пидора черенками лопат. Печатаю, на монитор поглядываю заплывшими глазами, малек водки у бати спер, отпиваю из горла и чувствую – веки с трудом открываются. Пидору досталось по первое число, и у него тоже зенки заплыли, как у светлой памяти Сильвестра Сталлоне на ринге. И я себя очень отчетливо представлял этим пидором с порванным очком и сломанными ребрами, тем более, что в ребра меня по реалке отпинали, а около двенадцати шок прошел, и палец дал о себе знать – как я им еще хуярил по клавишам часа три, это уму непостижимо.
Потом искупал свою вину кровью, давал им рубиться в контру на новом компе. Набивались ко мне по восемь человек, как будто так и надо, пока батя с мамой не выперли их наконец объединенными усилиями. Благодаря моему бедному компу я стал уважаемым человеком в классе и благодаря падонкам, конечно. Приятно иметь своего живого Пушкина.
Еще они любили играть по сетке, и меня иногда в игровые клубы таскали, разоряли на сотню. Одно время у нас в Кронштадте вообще не было игрового клуба (ограбили, да еще заперли всех в сортире до утра, как в газовой камере), поэтому мы ездили на ночь в Питер, там клуб такой «Технология» у Старой Деревни, очень удобно, рядом с остановкой. С тремя парнями я даже подружился — с Черепом, Ником и Коляном.
Про четырех девок из нашего класса я доподлинно знал, что они – лучшие минетчицы города, сам их каждый вечер видел на перекрестке у Черной дороги. Тоже предлагали со скидкой — я не согласился. У самого, правда, стоял в это время как ненормальный, и темно там было, и кусты рядом, и пара сотен в кармане рюкзака. Может, я сентиментальный такой, но не захотелось вот так расстаться с невинностью, в придорожной канаве. А я им, наверное, даже нравился. Гулял там каждый вечер, разговаривал с ними нормально, не выебывался, как другие. Они бы мне и бесплатно дали.
Я смотрел на всё это, и ничего не менялось, и в другую школу меня уже не брали, и мне было понятно, что моя жизнь — ГОВНО, я курил вместе со всеми, бухал вместе со всеми, деградировал вместе со всеми и постепенно превращался в такое же быдло, как все. Осенью в одиннадцатом классе сам заловил подростка в коридоре, и было даже приятно, и весело было, весело, тем более, что дернули на двоих с Черепом. И мне было насрать на мое лицо, и удав был как отдушина, и я стебался над быдлом, и я стебался над собой, и мне было положить на всех, и мне было положить на себя, и во веки веков, и аминь! Самое поганое – то, что я начал выпивать по ночам один, сидя в интернете. За ночь высасывал по две пластиковые бутыли «Очакова». Это уже ахтунг, дальше некуда.
Так и шел иногда в школу по Черной дороге, пьяный в жопу. Потом перестал ходить по утрам, приползал заспанный, к четвертому уроку. От пива начинались особо злобные глюки, и я представлял себя по пути маньяком, ебущим полураздетую девушку в жопу, как в немецком порно. Иду один, на дороге огромные замерзшие лужи, ветер, справа газовая труба, по обе стороны покосившиеся черные заборы, за ними времянки на огородах — из фанеры, из жести, из старых досок – как хижины неимущих китайцев. Пейзаж словно после ядерной войны. Под заборами накидан мусор, и всё это прикрыто снегом, и ветер такой, что к земле пригибает и лицо жжет, и я ебу ее в жопу, вжимая лицом в мерзлую землю, и она орет, и ей больно и холодно, и она обоссалась от страха, и мне холодно, и в башке шумит от алкоголя. А главное, грезы настолько реальные, что я даже с ней вслух разговариваю, вижу ее лучше, чем эти заборы и трубу, картинка заслоняет то, что перед глазами на самом деле. Проблююсь у забора – и дальше иду, к знаниям, к свету, мать его, к радости, к радости, к радости! И радости полные штаны!
Ну, я знал, конечно, что на школе жизнь не кончается, этим уебкам светит впереди в лучшем случае путяга, а мне вуз, так что не всё так плохо, но до вуза-то нужно дожить! А теперь вступительные скоро, и я не могу готовиться. На журфак собрался, и там конкурс шесть человек на место, а я не знаю ни хуя — веселуха! Посмотрю, сколько мне еще повторять, читать заново — и тошнит. И, не дай бог, в армию через год, а там то же самое быдло. Кронштадтский военкомат нас пасет жестоко. Шаг влево, шаг вправо… Но я не об этом.

* * *
(Маленькое лирическое отступление)

Всю свою сознательную жизнь я хочу. Ебаться. А кто не хочет?
У меня стабильно вставал на втором уроке, и было не по себе, когда я отвечал, а отвечал я часто, ибо никто, кроме меня, ничего не учил дома. (Это пока пить не начал, до одиннадцатого класса, потом просто дрочил в это время дома, и точка.)
Когда я еду в метро и вижу убогого парня с симпатичной девушкой, мне хочется убить его на месте, крокодила, чтобы не оскорблял божье творение своей поганой рожей. Когда я вижу одинокую девушку с красивыми грустными глазами, мне хочется сделать ей лонет, чтобы ее глаза повеселели. На большее я даже не рассчитываю. Я вижу ее голой. Я хочу быть резиновой перчаткой на ее руке. Я хочу быть ее вибратором, неодушевленным предметом на батарейках. Потому что не могу себя заставить подойти к ней, этот гад в штанах от восторга поднимает голову, я краснею до ушей и держу бейсболку на коленях. Я ненавижу высоких красивых материально обеспеченных парней с прямыми носами, я ненавижу свое лицо, свой рост и этого буржуйского недопёска из прежней школы. Каждое утро, когда я бреюсь перед зеркалом, вижу там свое отражение – и настроение портится на весь день. Ну, может, не на весь. Потом компьютер – и я гордо рассуждаю о лонете на Удаве, проявляя большие теоретические познания. Например, на клитор нельзя сильно давить, а кусать его нельзя под страхом смертной казни. Многие этого не знают, я отвечаю!
Я, в отличие от некоторых, не только садистское порно смотрю, но и читаю много. В порно ведь совсем не так, как в жизни, и позы не те, в которых удобно, а те, в которых легче снимать крупным планом. И лижут там не по реалке, всё больше слюни пускают. И бабы так не кончают, это точно.
Первый раз я пробовал это в девятом классе с девушкой моего друга. Мы заперлись в ванной в его же квартире, на его дне рождения. Ее звали Оля, кажется, и она была старше меня на два года. Низенькая, нос картошкой, тоже в трениках, и плевалась смачно, как мужик. Этакая веселая буренка. Ванная была грязная, пол покрыт расколотой плиткой, черные потеки на стенах, паутина. Я был поддатый, повернуться было негде, я даже не представлял, как ее трахать, на краю ванны, что ли? Член стоял плохо, она стащила с меня треники вместе с трусами и встала на колени на этот засранный пол. Я уже ни о чем не думал, когда она взяла в рот, и тихо шатался, держась одной рукой за раковину, а другой – за шкафчик. Она послюнявила его немного, сплюнула, и ее неожиданно вырвало мне прямо под ноги, на тренировочные штаны и трусы, которые, кстати, были стираные с вечера. Мало того, что она заблевала меня, так еще ее парень колотился в дверь, дурдом, короче! Пиздец!
Я даже замывать их не стал, просто натянул и побежал домой по морозу, как был. А Колян, идиот нажратый, так ни хрена и не понял, допился до мальчиков кровавых в глазах. Когда я дверь открыл, он рухнул челюстью на край ванны, зубы потом вставлял, металлокерамику. Будьте спокойны, рассказ об этом имел на Удаве бешеный успех, и Колян его читал пять раз, хотя обычно не читает вообще ничего кроме детективов. И еще я из-за этого простудился и месяц не ходил в «Последнюю надежду».
Во второй раз это было на дискотеке. Приехал туда с Черепом, он куда-то съебал втихаря и оставил меня одного. Я подергался немного под техно, причем мысленно видел себя со стороны, аж стыдно стало, как выламывался. Рядом нарисовалась какая-то девушка с синими волосами и блестками на щеках, в топике и джинсах, из которых сверху вылезли тонкие черные трусики; помню еще, что от нее пахло потом, смешанным с дезодорантом – приятно, сладко так. От радости, что она сама подошла, я купил ей выпить, и не один раз купил. Выпила. Рыгнула так, что я услышал сквозь шум, совсем не женственно. Поволокла за руку вниз, через гардероб, к туалетам. Я ей что-то вякнул про средства защиты от СПИДа, и она вынула из сумки целую горсть этого добра, продвинутая тетка. В пяти кабинках кто-то сидел, а шестая была заколочена – там света не было. Я вытащил гвозди и пропустил ее в эту темень. Уселся на унитазе (он грязный был, наверное, но я не видел – а чего не видно, того и нет). С презервативами дело у нас не пошло – не налезали, и хоть ты тресни, чувствительность нулевая. Снимает – стоит, надевает – падает. Не видно еще ни хера. Я матерюсь потихоньку, она тоже, ищет меня наощупь.
И надобно ж такому случиться, что какой-то идиот начал ломиться к нам. Я ему ору, что света нет, здесь все равно заперто было, а он вызывает охранника, вышибает дверь. Девушка у меня на коленях сидит без штанов и орет, этот засранец орет, охранник надрывается и техно это поганое играет до кучи. Я был даже рад, когда нас обоих выперли на улицу. Кругом поле, покрытое льдом, за ним новостройки, мокрый снег идет, девушка пьяная в дупель, я трезвый. Представил себе, как роняю ее в эту снежную кашу и ебу до утра. Рассказал ей, она посмеялась и сглотнула слюну. Потом ррраз! — И проблевалась. Это судьба моя, как видно. На последние деньги поймал машину, отвез ее домой — даже не поблагодарила, как будто так и надо. А я ее, между прочим, на пятый этаж на руках тащил, словно невесту, – лифт не работал.
Падонкам этот рассказ тоже понравился, человек сто в комментах друг с другом пересрались: одни орали, что нужен презерватив, и в нем только импотенты не могут, другие орали: «В одежде вход воспрещен». Дружно осудили охранников и завистливого засранца — короче, я получил неслабое моральное удовлетворение и ОРЗ на неделю.
Третий раз… О, это просто песня. Сидим ночью с Черепом и Коляном у Черепа дома – отец его капитан дальнего плаванья, а мать ушла на дежурство в больницу. Бухаем, как обычно, «Флагман» запиваем пивом. Я еще порылся у него в шкафу, заначку искал, пока Череп сидел на толчке. Нашел вместо травы вибратор его мамаши — долго ржал. Колян в несознанке почти, и вякает:
— А тепер приведите шшшшмар!
Я ему:
— Какие шмары, даун? Два часа ночи! У тебя на них и денег-то нет, говно ты пьяное.
— Кто гговно? Я? — И вздохнул, тяжело так, и зенки закатил.
Череп листает записную книжку. Он смазливый парень, черноглазый, заводной, бля. Девушек пятьдесят закадрил уже и отымел, даром, что ему шестнадцать. И выглядит намного старше своих лет. Звонит, старается, голос вежливый, медовый просто. Девушки спят, естественно, а те, кто не спит, на три буквы и дальше посылают. И так до пяти утра.
— Череп, кончай звонить, он дрыхнет давно.
— Насрать, что дрыхнет. Я таких позову, которые сами надеваются. — Мне аж стыдно стало за него.
У одной из них папаша оказался алкашом, мы его разбудили, и он эту Машку под горячую руку за дверь вышвырнул, а одежду из окна покидал. Приходит в шесть утра, нечесаные разноцветные патлы висят, немытая, веки опухли и сопли по щекам размазаны – больно с лестницы пизданулась. Я, хоть и был пьян, ссадины ей промыл перекисью – колени ободрала и ладони. Череп тут же заорал:
— Васька, пойдем, морду набьем этому уроду! — Это он цену себе набивал, что ли? Ну, врежет он этому батяне по ебальнику, а батяня дочке завтра всю морду разобьет. Ну как это объяснишь, если у Черепа две извилины в башке? Налил ему еще, чтобы успокоить, и себя не забыл, и Машу.
Отрубился как-то незаметно, проснулся на кровати мамаши Черепа, на бархатном фиолетовом покрывале. Джинсы расстегнуты, и резинка на трусах завернулась. Рядом сопит эта Машка, совсем голая, рот открыт, струйка слюны изо рта стекает, на ляжках липкие пятна. Вспомнил, как Череп сказал: «Они сами надеваются». Внутри похолодело вдруг: она в сперме — значит, без презерватива. А если шмара, ее полгорода переимело.
Я лично ничего не помню. Маша уверяет, что ничего и не было, это она пиво пролила на ноги. Череп говорит, что она насадилась сверху, пока я спал, а Колян утверждает, что их было три, и я трахал двух, а он – одну. Белочку ловил, что ли? Так я и не знаю, стал я, наконец, мужиком или нет. Мнения, как видите, разделились. В тот же вечер я написал рассказ на эту животрепещущую тему: можно ли трахнуть спящего человека? Падонки снова пересрались в комментах, и я был счастлив. Вроде, всё обошлось, не так страшен СПИД, как его малюют.
Думаете, я вам об этом хотел рассказать? Да ни хрена собачьего. Я еще и не начал даже. И от падонков я ушел не поэтому.

* * *

На вручение аттестатов я приперся в черном костюме и при галстуке. Мне еще полагалась серебряная медаль, и директриса распиналась по этому поводу полчаса. Сказал «спасибо», вернулся домой, переоделся в синие треники и футболку, потому что жарко было. На выпускной вечер я с этими уебками и сам бы не пошел, тем более что за все про все родительский комитет с меня хотел срубить штуки полторы. Полторы тысячи за такое сомнительное удовольствие? Пусть отсосут за эти деньги! У Коляна денег просто не было, потому что родители поддавали, у Ника мать-одиночка, зарабатывает мало, а Череп остался с нами за компанию. Встретились у магазина «24 часа», красивые. Все в одинаковых синих трениках с тремя узенькими белыми полосками по бокам, как братья-близнецы, в бейсболках и черных майках. Это потому, что все отоваривались на маленьком рынке в нашем квартале. Только морды разные. Череп — красавец, как я уже говорил, только взгляд у него блядский какой-то, глаза вечно блестят. Родители его привезли с Украины совсем мелким, и местные дети над ним стебались за то, что говорил не так. До сих пор что-то всем пытается доказать, нервный какой-то. Ник самый здоровый из нас, как баскетболист, и вечно ржет не по делу, и с морды не такой привлекательный, зато намного добрее всех нас вместе взятых. Колян жалок и убог, и морда у него еще страшнее, чем у меня, и глазенки белесые, и веснушки на носу, и с девушками ему не везет, как вы уже знаете.
Попросили какого-то матроса сфоткать нас на фоне забора. Присели на корточки, сделали серьезные рожи и уставились в объектив исподлобья, как раперы или бандиты в ГТА. И, типа, не грози девятнадцатому кварталу, попивая сок у себя в централе. Хорошая фотка вышла, Череп вчера принес. Купили «Спорт-Экспресс», это святое. Высосали пару бутылок «Очакова» прямо у магазина, сплющили их ногами и отправились заказывать места в игровом клубе, чтобы провести эту ночь достойно. Пусть эти отсосы там в школе замутят свой американский пирог — нам поебать. Лучше рубиться в контрстрайк, чем таскать на себе блюющую девицу, я им так и сказал.
В кронштадтском клубе «Навигатор» все места на ночь были уже забиты, не одни мы оказались такими умными, и пришлось пилить на последнем экспрессе в Питер, в нашу старенькую «Технологию». Что такое экспресс? Автобус коммерческий № 510, если не знаете, идет минут сорок. Ник всю дорогу ныл, что футбол из-за нас не посмотрел, он от этого чемпионата Европы совсем дурной стал. За ночь я их всех вынес в контру, а Ник вынес меня в фифу, как обычно, потому что он великий футболист-теоретик. Под утро вяленько поиграли в старкрафт и выкатились из клуба с красными гноящимися глазами.
У Коляна оба родителя ушли в глубокий запой, так что ему не особенно хотелось возвращаться, у Черепа дома снова никого не было, ему там скучно одному, зато у нас еще осталась штука, которую родители мне отвалили на выпускной. Бухать нам было всё равно где, и мы полдня прошатались по городу с пивом. Успели подраться на Василеостровской с местными гопниками, потому что Череп начал клеиться в сквере не к той девушке. Сидела одиноко и грызла сухарики, вид несчастный. Мы с Черепом уселись рядом и предложили запить. Милая девушка, худенькая такая блондиночка в темных очках, Наташа. Я бы ее на руках унес домой, холил и лелеял.
Она там была с парнем, только парень отошел куда-то. Кто же знал? Эти наехали вчетвером, да еще Колян, тупиздень, отбил донышко пивной бутылки и начал Джеки Чана изображать. Закончилось всё на набережной, в отделении милиции. Отпустили часов в девять, надоело с нами возиться. С гопотой василеостровской мы в ментуре успели закорешиться и угостили их пивом. А телефон у Наташи так и не взял, наглости не хватило.
Короче, на Старую Деревню приехали уже никакие и с тридцатью рублями на четверых. Сам виноват, думал, еще у Черепа заныкана сотня, а он по пьяной лавочке ее где-то выронил, наверное, когда лез в карман за сигаретами. Для справки: экспресс стоит двадцать пять. Очередь на льготный автобус была такая, что лучше не соваться, и мы решили доехать на электричке до Горской, а там поймать машину и домой по дамбе. Точнее, я решил, потому что эти трое уже плавно ползли на бровях куда покажут. Ник захрапел, как только влезли в поезд, Колян уронил башку в проход и тихо блеванул. У меня у самого глаза слипались — сутки не спал. Чувствовал спиртные пары в собственном дыхании, во рту сушняк, мочевой пузырь разрывается. Сходил в тамбур, дернул дверь между вагонами, удивился, что не слышно стука колес, — уши заложило, отлил на сцепку и грохнулся рядом. С ужасом понял, что не могу встать, пролежал так минут десять. На Горской мы кое-как вылезли на платформу. Хари опухшие, глаза красные, как у кроликов, перегаром разит за три метра, треники сзади в грязи, спереди пропитались пивом, волосы под бейсболкой мокрые, слиплись от пота. Идем обнявшись, как братья, чтобы не упасть. Добрались до автобусной остановки, сели и ждем. Ник опять захрапел, мать его за ногу, Коляна пробрал понос прямо в чистом поле, кто-то с трассы ему посигналил и проорал: «Пацан, ты крут!» Сидит на металлической лавочке, мелко трясется и бредит: «Руки помыть хочу».
Я десять машин застопил, и все как один отвечали: «Извини, пацан. Я пьяных не беру». Хоть пешком иди. А идти по дамбе прилично, скажу я вам, а пьяному – вообще пиздец. Льготный даже не остановился, у него еле двери закрывались, и из средней торчал край розового платья. И вот уже полдвенадцатого, закат над полем, над заливом, облака розовато-желтые, подсвеченные заходящим солнцем — типа, величественные картины нашей северной природы. Я бы на всю эту красотень с удовольствием поглядел из окна машины. Пахло дымом, эти трое дремали под козырьком остановки, позвонила на мобильный мать. Машины стали проезжать реже. Похолодало, а мы были в одних футболках и тонких трениках. Вижу – едет бежевая «пятерка». Я от отчаянья выбежал на дорогу и руки раскинул в стороны – давите, мол, нечего терять. За рулем мужик лет пятидесяти, рядом жена – полная добрая тетка, волосы как у барашка. Я, чуть не плача (а у меня уже и правда истерика началась), уговаривал взять этих придурков. «Видите, — говорю, — им плохо! Выпускной отмечали, в первый раз так напились. Они будут тихо, как мыши. Родители волнуются». Особенно упирал на несчастных родителей, наверняка у этой пары дети и внуки, тоже за них волнуются. Дышал на них сивухой и проявил такие чудеса дипломатии, что мужик даже помог посадить этих кретинов на заднее сиденье. Только спросил тихо:
— Их в салоне не стошнит?
— Не стошнит, что вы, они чем могли уже стошнились.
— А ты-то сам как? — Действительно, о себе я не подумал. Вручил ему тридцатник за проезд, отчего он даже обиделся немного.
— Я доеду как-нибудь, спасибо вам огромное. Вы нас очень выручили, спасибо вам.
— Да не за что. Удачи!
И остался один-одинешенек на этой остановке. Машины даже не останавливались, неслись мимо, вздымая мелкую черную пыль. Я чувствовал, как всё мое лицо лоснится, и пыль прилипает к жиру, вытопленному жарой из пор. Руки черные – не мыл со вчерашнего вечера, футболка вымокла до нитки, и теперь холодит тело. Пересчитал в сумраке все обертки и осколки стекла под ногами, все окурки. Сигареты у меня самого кончились давно, но я нашел одну почти целую, «Вог» с ментолом, обкуренную на кончике. Видимо, бросил кто-то до нас, когда подошел автобус. На окурке был розоватый след помады с парой блесток. Я лизнул его, даром что поднял с земли. Ни одну сигарету не выкуривал с таким наслаждением, приятно было до дрожи, такое чувство, будто легкие недостаточно большие, не вдохнут всё это блаженство. Потом сообразил, что не пережал пальцем перфорированный фильтр – вот и не вдохнуть. Дамская сигаретка.
Остановился убитый жигуленок, водитель потянул носом и сказал: «Проспись». Урод. Если бы там был камень, я бы ему в окно запустил. Так прошел еще час. Стало совсем холодно, ветер на равнине всегда сильнее. Я скорчился в углу на скамейке. Представил, что я здесь не один, а с той девушкой из парка, с Наташей. Но я, конечно, почище, и в джинсах, а не в трениках, и бритый, и трезвый.
Я снимаю с нее очки, а под ними милые карие глаза, и она такая вся стеснительная, я долго целую ее, чтобы привыкла ко мне и не боялась, потом расстегиваю на ней джинсы, аккуратно запускаю туда руку, не грубо, им так не нравится, это я затвердил как «Отче наш». Медленно, но верно веду ее подальше в поле, подстилаю свою футболку ей под голову, снимаю с нее желтый топ, медленно и эротично стаскиваю джинсы, и ее не тошнит, а совсем даже наоборот. Сижу так, убаюкиваю сам себя. Вот уже я ей вставляю, и член не проходит, потому что она еще девственница. И я шепчу вслух: «Ты, главное, расслабься, тогда не будет больно. А то у тебя все мышцы сжались». И глажу ее ножки в босоножках на высоких шпильках. Потому что порнотелки не снимают обувь, я к этому привык. Лежим после секса на траве, прижавшись друг к другу (я себя обнял за плечо одной рукой), я курю, весь такой счастливый. Спохватываюсь:
— Тебе дым не мешает?
— Что ты, не мешает, кури сколько хочешь. — И целует меня в переносицу.
Мило так побеседовал сам с собой. Эх!.. Рука упала с плеча на колено, и я проснулся. Увидел в сумерках серую тачку — кажется, это была «девятка». Ехала медленно, будто специально для меня. Из последних сил поднялся со скамьи, водитель понял всё без слов. Я свалился на заднее сиденье, пролепетал: «До квартала» и отрубился. Последняя мысль в башке – только бы добраться до дома, в лифт, дверь открыть и спать, спать, спать, мягко спать.
Очнулся оттого, что стало холодно и болела правая рука. Лицо колола трава, правая рука подо мной, а левую кто-то заломил и давит сверху. Сообразил, что с меня спустили штаны. Кто-то харкнул мне на задницу, я еще подумал: зачем? Кругом темень — и жаркое дыхание в затылок. Кто-то тычет в анал чем-то твердым. Сжал задницу. Решил, что глюк очередной. Потом: что за ахтунг? Ебут! Меня! Башку поворачиваю как могу – и его рожа в темном небе. Господи ты, боже мой! Прижал, сука, к земле, мои ноги у него между колен, не пошевелиться. Но, слава богу, у него не входит пока, скользит по верху, тычется куда-то выше. Я заорал, как резаный, дернулся.
— Лежать! — И как заломит руку еще круче! Боль адская, давит всей тушей, сильный, сука. Я взвыл снова. Лежу и соображаю: кроссовки на мне. Если резко ударю ногами вверх, попаду ему по заднице, а может, и по яйцам. Он от неожиданности меня выпустит, и я чесану вперед так быстро, как смогу.
— На хуй я тебе сдался? Пусти!
Он даже не ответил, только ткнул в позвоночник так, что у меня дыханье сперло.
— Бей, пидор гнойный. Еби меня нежно!
И еще ткнул, не поленился. Свободной рукой берет меня за волосы и возит лицом по земле, другую ослабил. Я извернулся и врезал ему пятками под зад со всей силы, он потерял равновесие и свалился на бок, я вскакиваю, он хватает меня за штаны и тащит вниз. Кроссовки застряли в штанинах, я тоже упал, заехал ему в глаз коленом; он вцепился в штаны мертвой хваткой, так, что они затрещали. Я все-таки выскользнул из треников и со всей силы пнул его ногой по яйцам. Он заорал, согнулся пополам, и я с низкого старта рванул вперед, не разбирая дороги. Под ногами был песок, это я точно помню, потом ил, а потом вода — по колено, залив мелкий, и я почесал по нему, как Иисус по водам. Бежал по дну, пока вода не поднялась по пояс, прямо в кроссовках, упал, нахлебался так, что в носу запершило. Потом сообразил, что меня отовсюду видно, и подрал уже в сторону, по направлению к берегу. Справа росли высокие камыши, я пробрался в них на четвереньках, как партизан, и затаился. Сумерки, на горизонте розоватая полоска утренней зари. В ушах звенит, как будто я лежу под водой, в желудке пусто, я весь дрожу, зуб на зуб не попадает.
Кругом тишина, его там не слышно, шума двигателя – тоже. Еще бы, такая боль, где уж тут ехать. В башке параноидальные мысли: он меня ищет. Он рядом, в камышах. Сейчас прыгнет сзади, начнет меня топить, а потом выебет мертвое тело, это ему как два пальца обоссать. Заднице было непривычно холодно. Вспомнил, что треники там, на берегу, вместе с мобилой, бумажником и ключами. В мобильнике записан мой домашний телефон. Вычислит по базе адрес – и пиздец мне, и пиздец родителям. Простоял в воде полчаса, наконец услышал, как он заводит мотор. Уехал.
Вылезаю. Ветер такой, что сдохнуть можно, я весь мокрый. Треники с трусами так и не нашел — забрал этот пидор, нарочно, надо думать. Знает, что я без них далеко не уйду. Может, остановился где-то поблизости, выключил фары, прошел немного назад и снова ждет? Кроссовки хлюпали, вылил из них воду, обратно натянул с трудом. Сориентировался быстро: это самый дальний пляж за фортом Шанц. Рядом заброшенный санаторий, огороды и военные части, там тоже давно никого нет. Только доски с надписями «высокое напряжение» висят на проволочной сетке. За ними мемориал и кладбище. Кругом деревья гнутся от ветра, и эти чертовы летние сумерки, ночь белая. Я с оглядкой добрался до стены форта, выглянул из арки наружу. Вроде, никого. Вспомнил фразу: «Падонак! Посади дерево, вырасти сына, убей пидара!» Очень актуальная фраза, очень. Только хрен его убьешь. Он скорее сам мне шею сломает. Сильный, как десантник.
Иду по направлению к кварталу, даже не по шоссе, а по дну придорожной канавы, чтобы при случае перемахнуть через сетку – ему машину станет жалко, не протаранит. Так и есть, свет дальних фар впереди. Наверное, обронил что-то, возвращается. Может, не за мной уже. Я залег в своей канаве, и ветер неприятно холодил задницу. Как будто трогал своими пидорскими прозрачными лапами. Он проехал. Я все-таки нашел дыру в сетке, пролез внутрь, забежал в дальний коттедж и заложил дверь доской. Руку занозил, даже не заметил. Помню, там были груды мусора и кто-то еще помочился в углу – воняло. Сел прямо на пол, подождал. Он снова проехал по шоссе. Я просидел там еще около часа для острастки, промерз до костей.
Домой шел не больше часа, мимо военных частей, огородов, мимо ржавой сетки, мимо кладбища. Мне эта дорога показалась самой долгой в жизни. На посту гибэдэдэшники протерли удивленно зенки, когда я пронесся мимо. Кто-то стоял у магазина, заржали за спиной. У подъезда сидели на лавочке две пожилые соседки – дышали ночным воздухом. Лифт не работал, и я взбежал на десятый этаж по лестнице, а на моей площадке, как нарочно, сидели мелкие и резались в карты. Я их морды до сих пор помню. Не спится им, говнюкам. Получат пиздюлей завтра.
По кнопке звонка колотил кулаком, у матери тоже лицо вытянулось. Я уже на всё положил, даже не прикрылся, тем более – мать, не чужой человек. Кроссовки мокрые стащил и повалился в постель. Услышал над ухом, какой я алкоголик. Она еще отца привела на меня полюбоваться, он тоже вознамерился меня воспитывать, но я уже засыпал.
Днем встаю – и эта поганая слабость, абстинентный синдром. Падаю обратно, даже рукой пошевелить – и то трудно. Тело будто не свое. И руки дрожат мелкой дрожью, как у старика с болезнью Паркинсона. Зову:
— Мама!
— Чего тебе, алкоголик?
— Мама, нам замок новый врезать надо. У меня ключи сперли.
— Допился! Не беспокойся, тебе на роду написано умереть бомжом. Позорище! Мобильник тоже сперли или сам потерял? И штаны заодно сперли? Да кому нужны твои треники? У тебя крыша поехала, мой дружок. Ты от армии можешь смело по этой статье откосить. — И ходит по комнате туда-сюда, как лев по клетке. Еще волосы рыжие после мытья не расчесаны, торчат, словно грива. Сейчас загрызет.
— То ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь…
— Осыпает, осыпает. В ПТУ тебе место с таким образом жизни.
— Их теперь лицеями называют…
— Простите, где уж мне это знать!
— Мама, тебе рассказать?
— Избавь меня от этих подробностей.
Я, собственно, ей собирался рассказать всю правду, как проехал нашу остановку, и на меня напали раперы в городе, у дома быта. Не хочет – и хрен с ней. Минеральной воды мне купила – и на том спасибо.
Лежу, молока еще выпил по дури, от этого стошнило желтеньким. Страдаю. И думаю, думаю об этом мужике. Вот он вводит номер моего домашнего телефона и находит по базе адрес. У него даже ключи есть. В лицо я его не запомнил, потому что темно было. Серых «девяток» у нас до черта в округе, на номер я, естественно, не взглянул. Внутренний голос мне говорит, что это херня, он второй раз рисковать не станет. А вдруг? Не то чтобы я боялся, нет. Я лежал и пытался представить, как разбиваю ему харю огнетушителем, у меня такой фильм есть. Но огнетушитель почему-то отодвигался на второй план, и я снова чувствовал его поганый член на своей заднице.
Поймал себя на мысли, что мне даже хочется, чтобы он меня выследил, я его тепло встречу и буду любить горячо, так, чтобы он с больничной койки год не вставал. Не выдержал, набрал номер своего мобильника, но он его, конечно, выключил – не дурак. Лежу дальше. Сомнения терзают: успел он мне вставить, пока я был в несознанке, или нет? Прикинул так и эдак, скорее не успел, раз плюнул. Они плюют перед тем, как вставить, чтобы не натереть себе, это я тоже где-то видел или читал.
На следующий день к родителям Коляна вперся пьяный сосед, начал буянить. Мы с Коляном стояли на лестнице, разговаривали. Я услышал, как он орет на тетю Свету, ворвался в квартиру и двинул по еблу так, что он рухнул на спину, и его затылок громко треснулся об пол. Колян меня вдвоем со своим батей от этого соседа оттаскивал.
При одной мысли о сексе становится не по себе, и девушек жалко, им больно, наверное. Не могу смотреть порнуху, не могу нормально читать. Сижу с книгой и вдруг замечаю, что третий раз читаю одну страницу. Вскакиваю и бегу куда-то по квартире, а зачем – не помню. Какое уж тут поступление? Результаты ЕГЭ на журфаке не принимают. Я там разрыдаюсь на экзамене, как беременная баба.
Включил утром телевизор, там какой-то мультик японский, заставочка, музыка играет — и я реву непонятно отчего, захлебываясь слезами. Ладно бы там парня насиловали, так нет, мультик детский, обычный.
Руки дрожат до сих пор. Не могу представить себя с девушкой, не могу! Картинка переворачивается, и я лежу лицом вниз, и трава колет щеки, набивается в рот. Ноги неприятно холодеют. Вечером тогда немного оклемался, зашел на Удав, и всё это мне показалось таким фальшивым, картонным, словно декорации в театре; персонажи дохлые, нереальные, написано всё топорно, и мои рассказы – самые уебищные, особенно про то, как Путин в детстве знакомится с Хакамадой, а дальше сами понимаете. Детство полное. И сайт полон малолеток, которые ни хера не знают о жизни, и секс видели только в телевизоре, и дома сидят ночами перед компом, потому что больше делать нечего, и половина из них еще девственники прыщавые. Не могу я после того, что со мной случилось, в комментах сраться, как раньше. Хотя бы потому, что видел настоящего пидора.
Взял и удалил всё, что написал за два года. С диска це, не с Удава, конечно, там оно до сих пор сияет, словно серп и молот.
А завтра утром я пойду в наш психоневрологический диспансер, к доктору Долгову. Сдаваться.


Теги:





0


Комментарии

#0 10:17  23-08-2004Сэмо    
скачал па савету опарыша. прочту патом
#1 10:18  23-08-2004DACHNICK    
Распечатал.почитаю в метро.
#2 11:11  23-08-2004R9    
cмяшно
#3 11:53  23-08-2004oizo    
автара выебали?
#4 16:30  23-08-2004Сэмо    
много. но - норма. либо - талантливая провокация, лбо - ахуенно наболело
#5 16:57  23-08-2004Lisitca    
Прикольно, написано пиздата,

и, в кои то веки,заебись что тема ебли была раскрыта не полностью

#6 17:07  23-08-2004Спиди-гонщик    
очень хороший текст, просто супер
#7 18:00  23-08-2004НИЖД    
Прачитал с интиресом. Афтар разложил характер главнага гироя на пять с плюсом. Опладируйу стойа!
#8 19:27  23-08-2004Ренсон    
Очень давно не читал ничего лучше. Автор- Сэллинжер наших дней. Просто охуенно написано
#9 21:35  23-08-2004Явас    
Вот именно, что Сэлинджер.


Упырь, тебя раскусили:-)

#10 22:54  23-08-2004    
А знаешь, Явас, я Сэлинджера в последнее время резко разлюбил. Хрен знает, почему...
#11 22:56  23-08-2004    
И шо ты такое Опарышу сказал... Сам удивляюсь :)
#12 08:09  24-08-2004Филя    
Много, но хорошо.
#13 16:57  25-08-2004Zeenovi Lukich    
Так это было?

Или художественное?

Однако. Исповедь на одном дыхании. красиво
#15 20:07  25-08-2004slayer    
риальна бестселлер! пиши ищо..
#16 04:56  26-08-2004алкей швеллер    
шыдевор.
#17 06:09  26-08-2004fan-тэст    
Здорово написано.
#18 15:03  27-08-2004ZorG    
Бля... сильно сцука, сильно пишешь, я бля прочуствавал - чуть сам не рыдал... пошел ка я домой, пильмений пахаваю, заибала работа... да и ваще... фсе, песдетц, настроение в жёпу...
#19 16:49  27-08-2004Giggs    
Не АСИЛИЛ

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
16:42  15-08-2018
: [9] [Было дело]
По этому адресу, - Бутышев переулок, семнадцать, они проживали втроём.
Cereus был старожилом, а вернее даже аксакалом, что легко было видеть по его метровому росту и общей беловатой, паутинной мохнатости.
В своё время он достался хозяину квартиру от бабушки по матери....
08:46  10-08-2018
: [8] [Было дело]
НКВДшный опер подышал на штамп,
и молвил,пальцем прочищая ухо:
каталась по немецким лагерям?
теперь поедешь на "сто первый", сука!
Оттиснул в "дело " синее клеймо
и потерял внимания излишек.
А мужа нет - пропал в тридцать седьмом,
одна она и - четверо детишек....
19:18  31-07-2018
: [12] [Было дело]
ЦУНАМИ


ЦУНАМИ - морские волны, возникают в результате подводных землетрясений. Высота волны у побережий может достигать десятков метров, с учетом огромной скорости распространения вызывают катастрофические разрушения... (БЭС)



Цунами – явление природное, но не такое страшное, как цунами в жизни отдельного человека или социума....
Прошлое бьется во мне,
как второе сердце
Накатывая воспоминания,
словно приливы моря
Хотел бы забыть все
от мыслей этих раздеться
Забыть тех двоих,
что до хрипа друг с другом спорят

На улице тихо, ветер -
дыханье покойника
Небо такое чистое,
будто сделано из эмали....
11:37  18-07-2018
: [9] [Было дело]
Жара, по-местному - спэка, накрыла посёлок как подушка перину, и казалось, никуда от неё не деться. Ни в тени деревьев, ни под крышей веранды, ни в продовольственном магазине, под невысоким потолком которого лениво, как сонные, крутились лопасти допотопного вентилятора, разгоняя мух....