Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее
|
Было дело:: - Марьяна и мужчины.![]() Марьяна и мужчины.Автор: Toalet Sit – Что же делать? – Марьяна так и подалась к врачу заплаканным лицом. Ловила ускользающий, виновато- равнодушный взгляд.– Молиться. Она удивленно и обиженно шмыгнула и отняла платок от красного носа: – То есть… как? Слышать такое от врача было странно. Хотя кому ж еще знать, когда пора, – на то он и врач, и медицинские показания. Муж Павлик, скоропостижно умирал уже месяц. Тяжело, с переменным успехом. Врачи его вроде отговорят-отговорят, а он опять за свое. И вот, вчера, он словно устало докурил на опостылевшем берегу, сел в лодку и отвалил – впал в беспамятство и не позднее послезавтра (по мнению лечащего) причалит к другому берегу. – Мне казалось, вы верующая… – сказал врач. – Ну да. То есть…ну да. Прозвучало неуверенно. Она совсем растерялась. К чему такие разговоры в стенах советской больницы. Вспомнилось глумливое при теперешнем ее положении «боги в белых халатах». И тут она все поняла: – Может достать сильные лекарства? Мы готовы, сослуживцы Павлика его не оставят, –пропуск в распределитель, путевки! В Судаке очень хорошо, знаете… Распределитель… Добротные пальто, зимние боты на меху жене, может быть даже мохеровый шарф. А еще что-то дефицитно-питательное и книги. Пахучие, тоненько потрескивающие новенькими корешками. Хорошо бы Хемингуэй, Брэдбери… Заныло в груди, – о этот распределитель, сколько слухов, хоть бы глазком! Но, предложить взамен было решительно нечего – ее мужа лечила лучшая из медицин. Доктор впервые надолго встретился с без пяти минут вдовой взглядом старого, честного шулера. Эта сытая, щеголеватая женщина, всерьез думала вытащить мужа мохеровой пряжей. Он не обиделся, хотя жить в бараке и отапливаться углем подустал. И жена с холодами, надставила короткие рукава дочкиного пальто вытертым каракулем – поди-ка, достань новое. Да и муж её, дай ему слово – душевно послал бы их к чёрту. Человек надумал умереть, и точка. – Все препараты задействованы. Слава богу, у нас лучшая медицина. Мы и в космосе вон первые…– сказал он. – Я к заведующему… – предупредила она юмориста. Доктор пожал плечами, и, наконец, обиделся: – Пожалуйста, только не понимаю, чем он вам поможет. Он сам одобрил лечение. Марьяне не везло на мужей. Не в смысле – непутевые, а вот не выходило как в сказке – жить до ста лет и умереть в один день, а лучше пережить лет на десяток. Это и трогательно и по-доброму. Вдова в церкви, потрескивание заупокойных свечей на кануне перед распятием, легкие слезы, на душе светло. А вечером можно и в театр или в парк на лавочку – слушать музыку, глядеть на молодежь, вспоминать… Уже второго хоронит. Первый, – красавец, гармонист из родной деревни – Петр Коршун, – пропал без вести в сорок пятом. Когда принесли извещение, она рухнула на постель и три дня плакала в подушки – топотала и визжала на измученную мать, подступающую с пирожками – утешить. Только поднимется попить, – руки плетьми, раскисшее лицо, выпьет квасу или молока, и назад – рыдать как заводная. – Скажи спасибо, без ребенка оставил. Прости, господи. – перекрестилась мать. – Что вы говорите, мама… – Марьяна без вкуса надкусила пирожок, прищурилась на начинку – любимая – лук с яйцом. И слезы кончаются, да… Пожалела тетка, – позвала в город. Среди посторонних, забудется и гладишь, найдет кого стоящего. Поселила у себя, помогла с работой – устроила продавщицей в кулинарию, определила в очередь на жилье. Спала Марьяна посреди комнаты, под столом, брательник теткиного мужа спал под супружеской кроватью (Марьяна не раз шугала его, приползшего погреться), старуха мать храпела на сундуке, а школьник Мишка спал у батареи под окном. Ей богу, она славно устроилась, потому что у соседей, пацан спал и разучивал Лукоморье на шифоньере. Вскоре ее перевели в буфет при столовой краснознаменного шарикоподшипника. Рабочая интеллигенция, комсомольский актив, с удовольствием кушали бутерброды с сыром и «Московской» сырокопченой, через стенку от столовки, пропахшей тушеной капустой. Красивая Марьяна очень нравилась вчерашним фронтовикам, дерзким и веселым. Наперебой приглашали в кино, в цирк, покатать на лодочке. Были красавцы орденоносцы, и даже герой Советского Союза, правда совсем не геройского, даже хлипкого вида. Но ее заинтересовал юноша не в форме (фронтовики еще донашивали военное), а в пиджаке, и с белыми крыльями отложного воротника сорочки, смело уходящими аж в подмышки. Заказывая бутерброд, он решительно закидывал пятерней челку назад, словно дерзал на что-то важное по комсомольской линии, – субботник для мечтающих отдышаться в единственный выходной людей, или как взять такие повышенные обязательства, чтобы даже парторг неопределенно крякнул, а у охромевшего на Балатоне директора стало нехорошо в глазах. Марьяне он приглянулся. Обстирывать чужую, завонявшую старуху и отшивать брательника опостылело. Тогда, в субботу, в обед, Марьяна сказал прерывисто вздохнув: – Возьмите со свежей ветчиной. Докторская заветрилась. А ветчину свежую получили, «Сибирскую». – Да? – растерялся он, и так громко отдулся под требовательно-ласковым взглядом, словно вместо колбасы предложили бутерброд с буржуазным ананасом. Павлик был сын ответственного работника, не воевал и у станка от зверской усталости не засыпал. У секретаря комсомольской ячейки задачи поважней… Неуклюжая, осевшая на левый борт лодка, протяжными рывками идет по озеру. Пиджак на плечах, а на коленях коробка зефира. Из-за кленов стекает в чашку озера вальс, Марьяна чертит пальчиком воду и лукаво погладывает на губошлепого Павлика на веслах. Попался! Она плеснула в него водой и рассмеялась. Когда тягостное чаепитие закончилось, и Павлик вернулся проводив девушку, отец взорвался: – Идиот! Где твои глаза?! Ее насквозь видно, знаю я этих блядей! «Повешусь!» – резонно пообещала десять минут назад Марьяна, и злая влезла в трамвай. Теперь Павлик стоял на своем. К тому же, – она беременна. Отец рубил воздух: – Идиот! Лучше б тебя на фронт взяли, – глядишь, не убили, – вернулся б мужиком. Баб одиноких – ебать, не переебать, а он связался с этой. Идиот! Алименты отменили! Партия тебе зеленый свет, мудаку, – подымай страну, а ты, мудак, не оправдываешь… – горячился он. Выдохшаяся причитаниями и слезами мамаша, не сводила удивленных глаз и ушей с нервно меряющего комнату мужа. Эти его регулярные задержки… Все таки, комнату он молодым выхлопотал. Марьяна поставила свечку за устроенную долю, за жилые метры. Тетка с таким усердным сожалением провожала Марьяну, что спохватилась, – а не перегибает ли, может не стоило плакать? Нет, стоило! Муж Павлик у племяшки – сила. В следующее воскресенье, тетка с мужем: нарядные, румяные из бани, с бутылкой «Улыбки», нагрянули в гости. И были задушевно посланы прямо с порога. Вечером тетка писала в деревню очень ругательное письмо. Очень! А обиженный, что его обманули – не взяли в гости брательник, допил портвейн и сказал: – Надо было суке подол размахрить! С Павликом расписались и встали в очередь на квартиру. Как раз к долгожданному чуду – ордеру, подоспеет и ребенок. До Павлика был еще кладовщик. Снял ей угол, и даже поддавшись на уговоры, затеял развод. Пикантная в прямом смысле история. Заведовал на мясокомбинате дефицитом: мускатным орехом, кардамоном и главное – черным перцем горошком и молотым. Крахмал, мука вытесняли излишки перца, и те расходились по частной кооперации – колбасным цехам, рюмочным, ресторанам. Однажды, вернувшись с выездной первомайской торговли, Марьяна нашла кладовщика в жутком виде – раздавленного всмятку как жука – он несуразно топорщился волосами, перекашивал и без того неприятной рожей, заламывал руки, закидывался башкой – в общем, беда. Скинула туфли. Ноги гудели, как и голова после восьми часов за прилавком, по соседству с пивной бочкой, вокруг которой свистопляска – гвалт, гармошка, пьяные вскрики, звон бутылок – сдуй пену, хвати, и доливай беленькой, – чтоб уж праздник, так Первомай! Устало села с тарелкой студенистой вермишели. Перед кладовщиком водка, ливерная на газете. – Что за праздник? Он усмехнулся: – Ревизия. Приурочили... Зинка сука, кому ж еще! Плачу за любовь. Эх, Марьяша… Медленно выпил. Тяжело отставил стакан: – Ждать-то будешь? – Как же… Комнату выхлопотал? Снял эту конуру! До работы на трех перекладных. Жди его! – Чего? – он по-бабьи прикрыл разинутый рот ладошкой. – Я дочь оставил. Ради тебя… – А я не знала, что ты вор. – Ты сука, не знала? Ты не знала?! Да я тебя! – А ну! – она поднялась навстречу. – Сейчас милицию вызову. Окончательно добитый, опустился за стол. Пил и только покрякивал, крутил головой – как обвела, как влезла в душу, о-о, подлая! «Зачем же я жену бросил?! Дочку, – у нее легкие не в порядке?!» Он заплакал над стаканом. Развестись он не успел – приехали. Марьяна поставила свечку, что кладовщика посадили прежде, чем они очутились в ЗАГСе, и назад к тетке. Брательник, – сатана, опять, с улыбочкой, масляно обтекал вокруг, – норовил зацепиться словом, рукавом. Машина смолкла, стал слышен плеск волн, ветер. Брякнули в серые доски причала сходни. Навстречу болонье, штиблетам, сапожкам, ярким зонтам, спешил на тележке, перебирая утюжками безногий инвалид. Матрос вручил ему звякнувшую авоську, тот вскинул ее на плечо и быстрее здорового покатил в сторону бревенчатой чайной. Марьяне присоветовали посетить исстари намоленное место, покаяться, – может жизнь наладится. В чем каяться, Марьяна честно не ведала, а что попросить, напротив. Всего-то сорок три, жила за мужем горя не знала, и вот – дважды вдова. Мужа, что же еще. Лучше партийного. За что, господи? Она оставила дочь болтать с бородатым «физиком» в тяжелых очках и пошла к чайной, взглянуть, чем торгуют. Из открытого окна всхрипывала гармошка и звякали стаканы. Спустя мгновенье, ее будто вышибло на крыльцо. Едва сдерживая шаг, затрусила к пристани. Дочка махала – туристы уж потянулись вереницей в гору, к храму. Марьяна махнула в ответ – иди, не жди. Взбежала по сходням, прошла на нос и больше уже на берег не сошла. Булыжного цвета вода сыто чавкала под днищем и била в холодные, унылые скалы, поросшие строгим лесом, ветерок доносил вскрики гармошки. Вскоре теплоход шел назад – от Валаама в Сортавалу… В почтовом ящике письмо из деревни, от матери, и еще листок с чужим почерком. Писали из Валаамского дома инвалидов. Кто писал, не указано, но видимо человек не молодой и деревенский, о чем говорила манера письма. А в письме вот что: « Перед кончиной ветеран войны Коршун Петр Григорьич, 22 году рожденья, позвал и просил просить прощенья у жены его Марьяны Семеновны в девичестве Соляевой, родом из с. Пиксяси Ардатавскаво района Мордовской АССР также у матери его. Если живы. Сам писать не мог, потому без правой руки и обеих ног. От контузии немой. В госпитале он сказался дедомовским чтобы не быть вам обузой и так попал в дом инвалидов. Житье его было плахое, но он крипился как солдат пока не помер 29 августа 1968 году. Захаронен в могиле с номером 43. Вещи его у начальника тов. Сархф (зачеркнуто) Сарахафудинова. Вечная слава героям!» Марьяна отложила письмо и сказала кому-то: – А может я его не узнала! И чего? s i Текс публиковался на Удаве, но тем же днем, его снесли по моей просьбе. /simg src="" //i Теги:
![]() -1 ![]() Комментарии
#0 17:44 12-04-2016Седнев
Не понял, о чем это Написано хорошо, только конец не понял чуток. Судьба организма жэ пола тут.Нормално написал. сумбурно. настолько, что не поспеваешь за канвой. местами затянуто. впрочем, недурно Еше свежачок Глава 8
В этот раз они с компанией друзей решили встретить Новый год в пятизвездном отеле Шарм-эль-Шейха. Собралась целая банда финансистов и юристов — успешных, амбициозных, с хорошим чувством юмора и без комплексов. — За наступающий!... ![]() Родня задрала.
Не, ну понятно, что остался последний год, выпускной класс. Надо определяться, куда поступать и всё такое. Но когда тебе об этом талдычат каждый день, поневоле начинаешь это всё ненавидеть. А разговоры на эту тему вообще выбешивают.... ![]() Лето 1990 года. Город Харьков. Денис идёт по туннелю железнодорожного вокзала Харькова и читает указатели. Указатели эти ещё на русском языке, потому, что ещё Советский Союз.
«Выход в город», «Выход в здание вокзала». Мимо проходят люди. Много людей.... * из дневника священнослужителя
Неспешно размышляя о былом, Над прошлым запуская беспилотник, Почувствовал, что пахнет мне говном, Измазал кто-то оным подлокотник И сразу мир вдруг сделался пустым - Доступным, приземлённым, и безрадостным Да ладно мир, подумаешь, хрен с ним!... Художественный руководитель нашего поселкового ВИА "Эверест" Сергей Панфилов на вопрос "что мы будем играть", ответил -"хэви металл". - А кто будет песни писать?- спросил барабанщик Илюша. - Сами. - Мы не умеем,- практически хором ответила новоиспеченная рок-группа.... |