штурман Эштерхази

Как красиво уходишь в рассвет...
Так и небо сиреневой крышей
настигает за тысячу лет
поцелуями ниже подмышек.

Неоторванный ныне от трав,
неотравленный солнцем под тенью,
мой моток поцелуев прав!
Отчего так сжимаешь колени?

Отчего так взвывают сады́...

Ах, до алой, до заболотинки,
до искусства её искать!
Целовал я все звёзды-родинки,
обходив целиком кровать.

Разрывал поцелуями грубыми
её нежность, себя губя.
Ты запомнишься ржавыми тру́бами
на исходе седьмого дня.

Из окна вырывая мякоть
этой ржавчины, ты поверь,
я не буду в подъезде плакать....

Даруй нам, Боже, память тех дворов,
законопаченных на детские обиды,
где солнце кочумало будь здоров,
и не было понятия "либидо".

Где были драки и разбитые носы́.
Где на чужой район тягался с васильками
для той, из-за которой все рамсы
попутались, разрушившись словами....

Занавесить сны снегом
и попробовать улыбнуться.
Её поцелуи - изморозью на стекле
пишут: заткнись, лежи,
не пытайся проснуться.
Встретимся в ёбаном феврале.

Ты будешь диким, иссохшим и мрачным.
Я буду в секонде мерить юбки.
Я твою ду́...

Корреспонденты от жизни, грязь, люди, социум.
Зима такая гнилая, что нет эмоций.
В муравейниках под снегом муравьи не совсем уснули.
Диапауза. Мы на кухне пили, курили и дули

в карманах растянутых кофт держали и не уснули,
поглощая белки, углеводы и пойло из коллекций июля....

Странная, дикая,
двусторонняя.
У неё Маяковский,
бухой Есенин.
Небо превращается
в цвет хавроньи
мёртвой. И снег
не в щи́колотку,
а в колени
поколений. Шум,
мертвечина, па́йки
мёртвых обочин
в узле рябин
ещё не опавших
ягод....

Хорда косого
взгляда дождя
не меняет сути.
Гланды вырезав,
перестанешь сипеть.
Любовь накапает
в кофе
немного ртути.
И ты, прекращая видеть,
начнёшь смотреть

в себя,
вырванного с корнем из неба
тех зеркальных окраин....

Город линяет с зелёного в жёлтый.
Шаг постепенный, но видимый глазу.
Тихо танцуешь танец Траволты
на улицах осени в секторе газа,

на котором вскипает чайник тревоги,
в котором все чувства остры до предела.
Я в её взгляде споласкивал ноги....

Теперь ничто. И август мает.
Пруды твоих глазниц тихи́.
С Успенья солнце засыпает.
И недописаны стихи

о лете, пролетевшем мимо,
о том, как нефть бурлит в земле,
о том, что тень неизлечима.
И ночь увязла в конопле

тех быстрых ласк, обид и грусти....

Поребрик пишет шум и тишину.
Тот мост для нас двоих очерчен мелом.
Глаза Двины слезой несут волну,
не просто так, а как бы между делом

снося все здания навзрыд на том пути,
где львица тёрлась о кустарники событий.
По краю августа ещё хотят цвести
петунии, гортензии, иридий....