Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Палата №6:: - До свиданья друг

До свиданья друг

Автор: Франкенштейн (Денис Казанский)
   [ принято к публикации 09:53  02-10-2007 | Спиди-гонщик | Просмотров: 404]
Во всем районе отключили свет. Так часто бывало, и потому неожиданно навалившаяся на меня темнота не вызвала ни удивления, ни досады. Несколько секунд, пока привыкали глаза, я слушал ритмичные чавкающие звуки, потом во мраке постепенно проявился синий прямоугольник окна и черные очертания мебели в моей комнате. Через минуту я отчетливо видел и ее тощий, бесцветный зад, как по рельсу, скользящий туда сюда по моему неутомимому члену.
Она старалась. Сосредоточенно сопела в темноте, насаживаясь на твердый отросток. Было странно, как мой аппарат умещается в ней, такой маленькой и тоненькой, как тростинка. Исчезает полностью, до самого основания погружаясь в ее узкую, тугую щель. Упирается там во что-то мягкое и сочное, достает, кажется, до желудка.
Я лежу на спине, на кровати. На мокрой и липкой от пота и выделений простыне, широко раскинув руки и ноги. Она сидит на корточках, спиной ко мне, обхватив руками колени. Голая и смешная. Я наблюдаю, как задница ее лунно наплывает на хуй и медленно приподнимается, выпуская из себя почти полностью его влажный, жилистый ствол. Наблюдаю, как двигаются под кожей острые лопатки на ее согнутой в дугу спине.
Эта дрянь снова меня изнасиловала. Чумазая вокзальная шлюшка с синяками на локтевых изгибах. Она не оставит меня в покое. Ей плевать на мои гражданские свободы. Она будет снова и снова приходить и караулить меня под дверью, тихо царапаться в ее дерматиновую обивку, зная, что я не выдержу и открою. Она будет похотливо улыбаться и задирать юбку, показывая мне свою промежность в кровоподтеках. Она будет нарочито небрежно рассказывать мне, как бомж Пригодич трахал ее на обмотанных утеплителем трубах теплотрассы.

- Свет отключили. А я только заметила. Думала, это у меня в глазах все померкло от удовольствия. Ядерный оргазм. Такой один на миллион бывает – резко выдохнув, говорит она. Таз ее перестает двигаться, она привстает и разворачивается ко мне лицом. Волосы спадают ей на лоб.
Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не закричать. У нас с ней такой уговор – во что бы то ни стало, никогда не кричать. Она этого не переносит. Говорит, что человек должен направлять сексуальную энергию внутрь себя, тогда наслаждение будет просто запредельным. А визжат в постели только жалкие закомплексованые неудачники и симулянты.
Она наклоняется и начинает делать мне минет. Жестко, глубоко. Кажется, член проникает прямиком в пищевод. Потом облизывает мой хуй, как эскимо, что-то ласково бормочет себе под нос. Язык ее ловко полирует тугую, распухшую головку.
Я стискиваю зубы. Спидозная сука! Знает свое дело - ебаться и заживо гнить. Моя до смерти ненавидимая, гадкая тень. Верный спутник моего морального разложения. Здесь, в этом городе, где в переулках каждая собака знает мою легкую походку, где я пропадаю навсегда в безжалостных жерновах каменных улиц, она единственная, кому я оказался хоть немного да нужен.
В этот момент я вспоминаю, что ее, возможно, зовут Айседора, и тут же взрываюсь внизу живота. Свет в квартире снова включается и бьет мне по глазам, я слышу, как она судорожно глотает.
- Блядь… - не выдерживаю я.

- Что, проняло? – она подняла на меня глаза и улыбнулась. Ее изуродованное сифилисом лицо стало похоже на маску какого-то голливудского страшилища из маленького магазинчика ужасов.
Я не ответил и стер простыней последние капли спермы с головки члена. Айседора наклонилась и ласково поцеловала меня в лоб. В нос ударил исходящий от нее гнилостный запах.
- Ты никогда не говорила мне, сколько тебе лет. – сказал я, закуривая и садясь в кровати. – Пятнадцать? Четырнадцать? Ты выглядишь точно не старше. О том, что тебе меньше, я и думать не хочу.
- А тебе? – вдруг спросила она – двадцать три?
- Двадцать три – я согласно кивнул и выдохнул струю дыма в потолок.
- А мне тринадцать.
- Где твои родители?
- Лежат в балке, присыпанные строительным мусором.
- Что с ними случилось?
- Их застрелили живодеры.
Она чиркнула зажигалкой и затянулась.
- Когда ты научилась курить?
- Не помню. Лет в восемь.
- Когда ты начала трахаться?
- Не помню. Лет в семь.
- Ты знаешь, что я сделал сегодня утром?
- Ты сдал меня Никите Дмитриевичу Кречетову. За три тысячи. Они лежат вон в той тумбочке, в верхнем ящике.
- Ты понимаешь, что теперь с тобой будет?
- На меня наденут кожаный ошейник и цепи, разденут догола, и запустят в вольер с бультерьерами. И на это будут смотреть большие и толстые люди в костюмах.
- А что сделают бультерьеры?
- Они станут рвать меня на куски.

По потолку ползет таракан. Я смотрю, как он быстро перебирает лапками и грозно шевелит усами. Айседора глядит на уставленные книгами полки.
- Ты любишь Есенина? – спрашивает она.
- Да, люблю – отвечаю.
- Почему?
- Потому что нам обоим плохо в этом городе.
- Есть и другие, которым плохо.
- Да, но они не сочиняют стихов.
- А ты?
- А я сочиняю. И еще мне иногда кажется, что я вот-вот с ним встречусь. Столкнусь нос к носу в какой-нибудь подворотне. И он будет пьян и небрит, и… да какого черта я тебе об этом говорю!
Мы садимся с ней голые и мокрые друг напротив друга, и она перетягивает мне плечо жгутом, так что вены, мои бедные, измученные вены на предплечье наполняются кровью и становятся видны. Она ширяет меня некачественным героином, я смотрю, как страшная чернота вливается в мою кровеносную систему. И тогда где-то глубоко во мне оживают струны невидимого контрабаса, и откуда-то изнутри поднимается приятная дрожь мировосприятия.
Сквозь блаженное марево я наблюдаю за тем, как налитый черным гигантский комар жалит Айседору в желтоватый синяк на руке.
- Тебе хорошо? - слышится мне ее серебряный голос.
- Мне хорошо – мысленно соглашаюсь я
- Мне с тобой спокойно. Хочется умереть в эту самую секунду, чтобы этот миг застрял в вечности. Застыл, как насекомое в янтаре.
- Говори что-нибудь – шепчу я.

- Хочешь, я расскажу тебе, сколько километров хуев я отсосала за свою жизнь? – она лезет ко мне и прижимается своим недоразвитым больным детским тельцем, с крохотными зачатками грудей. - Знаешь, сколько их было?
- Ебаная ты сука! – улыбаюсь я – Скоро ты сдохнешь и не будешь больше меня мучить.
- Каких только не было! – ядовито продолжает она - маленькие и большие; толстые и тонкие; пряные и терпкие; сладкие и соленые. Были смуглые кавказские хуи и обрезанные среднеазиатские; застенчивые, неопытные, вялые мальчишеские приборы; твердые, как сталь, перцы немытых солдат-срочников; сморщенные вонючие хуи животастых стариков; наглые извивающиеся шланги коммивояжеров. И все они кончали, впрыскивали мне в глотку свою молофью.
- Ты попадешь в ад, живая ты мертвечина! – с трудом выдавливаю я вязкие паточные слова.
- Но я тебе честно скажу – твой хер для меня самый дорогой – говорит Айседора – самый вкусный. И большой, как булава! Только ты так больно разрывал мне кишки, заставляя меня наспех припоминать молитвы. Только твою сперму я пила, как нектар.
- Ты гнойная тварь.
- Мы скоро умрем, радуйся поэт.
- Умрем. Это звучит заманчиво.
- Я буду лежать в хрустальном гробу.
1. Красивая, как раньше
2. Бледная, как мрамор.
3. В искрящемся платье
4. Выпотрошенная напрочь.
5. Набитая соломой, как чучело.
6. Прорастающая изнутри цвелью и грибами, как мумия Лукича.

Приторная истома во всем теле. Айседора, кажется, забилась в какой-то угол и плачет. Или это ветер за окном? Слуховые галлюцинации? Мне вопиюще хорошо. Так не может быть от такого хуевого герыча. Так не может быть.
Я думаю о том, что неплохо было бы сказать ей напоследок. Что-нибудь. Через два часа сюда вломятся люди с большими челюстями и уволокут ее, невменяемую, затраханную до крови и слюней, прочь. И я больше никогда не увижу ее торчащие ребра и больную, обсыпанную кожу. Больше не услышу ее голос. Возможно, в то самое время, когда ее будут терзать опьяненные кровью собаки, я надену пальто и пойду бродить по усталым кирпичным окраинам. Зайду в безымянную рюмочную, провонявшую блевотиной и табаком, напьюсь и буду колотить посуду. Залезу на стол и стану читать пьяному быдлу стихи Есенина, пока меня не стащат вниз и не вышвырнут в черный омут сентябрьской ночи.
Ее будут рвать под свист и жестокие выкрики публики, а я буду нараспев проклинать пустоту. Буду ссать в чужих непроглядных подъездах. Буду давиться таблетками трамадола, потому что вливать в себя эту черную дрянь больше нет никаких сил.

Мои ладони вспотели от страха. Я чувствую себя ничтожеством и изрядной сволочью. Сердце колотится. Ее больше нет. Я ее продал. Протухшую, умирающую от СПИДа, нимфетку. Никому не нужную до того вокзальную рвань. Я провернул выгодную сделку.
Она накинула шарфик и неуверенно сказала: «прощай».
Она еле держалась на ногах.
У нее были бешеные глаза и грязные ногти.
Ее увезли навсегда в большой черной машине с тонированными стеклами
Я некоторое время плакал не то от счастья, не то от жалости. Потом полуголый вывалился на лестничную площадку и скатился вниз по ступенькам.
- До свиданья, друг мой, до свиданья – кричал я, обнаружив себя где-то в незнакомом лабиринте спящих панцирных небоскребов. Гадкое-прегадкое место! Опротивевшее мне скопление человечества. Этот город – он любого заставит измазаться, изваляться в грязи.
Он меня искалечил. И убьет. Всенепременно. Свесит мне с потолка спасительную петельку.
Я бегу. Мне вдруг кажется, что он где-то рядом. И я начинаю одурело озираться по сторонам.

И вот, он мелькнул где-то в подворотне, в случайном лучике полночного безгубого фонаря, и тут же исчез в тени поросшего молодыми березами долгостроя. Стремительный, как молодой ветер, гулко скачущий по крышам.
И я бросился следом, натыкаясь на каменные углы, спотыкаясь о битые кирпичи. Искал его слезящимися глазами, вслушивался в едва уловимое эхо его шагов. Я бежал и кричал ему: «Подожди, не исчезай. Мы ведь так и не поговорили! Мы ведь одинаковые с тобой, ты понимаешь!», но мои слова достигали лишь бесчувственных стен и вдребезги разбивались о них на отдельные, ничего не значащие составляющие. Так можно было бесконечно долго метаться, пугая крыс и одичавших помойных людей. Но вдруг я вижу его, прислонившегося к придорожному столбу, пьющего из бутылки джинн. И падаю, рыдая, на мокрый, разбитый вдребезги асфальт.
Есенин оборачивается и улыбается. Вокруг слишком темно, чтобы увидеть это, но я знаю, что он улыбается мне. Отлипает от столба, идет, пошатываясь. По всей округе разносятся его заплетающиеся слова:
Я давно мой край оставил,
Где цветут луга и чащи,
В городской и горькой славе
Я хотел прожить пропащим.
.
И исчезает. Оставляя меня одного в ночи.
Черной, как плохой героин.


Теги:





0


Комментарии

#0 11:26  02-10-2007Файк    
Пригодич - зачот.
#1 11:36  02-10-2007Вечный Студент    
мощно пиздец

т/е раскрыта

зочод

#2 11:39  02-10-2007Нови    
Автор, кажется, с О. Неграмотным в одной палате лежал.
#3 11:41  02-10-2007Нови    
Буду теперь тебя всегда читать.
#4 14:12  02-10-2007HЕФЕРТИТИ    
"Дай, Джим, на счастье лапу мне (с)..."

Я восхищена!

Франкенштейн, похоже, что мы с Нови становимся вашими поклонницами.

ну ёмаё... дашожтакое...

ну чо, я плачу, да. франкенштейн блин... ВЫНЕС ВСЁ. МЕНЯ ВЫНЕС.

*ушла плакать©*

#6 14:45  02-10-2007Француский самагонщик    
пиздец как сильно
#7 14:47  02-10-2007Евгений Харьков    
очень ....
#8 15:00  02-10-2007Кысь    
По мне - дак и в Литературу не стыдно бы. Очень качественная шиза, красиво прорисованная.
Кысь

15:00 02-10-2007

+1000

про жизненный опыт автора думать страшно, как про те отполированные подлокотники электрического стула.
#11 15:20  02-10-2007Фенечка Помидорова    
красочно проняло.
#12 15:28  02-10-2007Юра Некурин    
отменно...

с рубрикой не соглашусь

#13 15:31  02-10-2007Сэмо    
бля... хорошо как
#14 15:47  02-10-2007Вечный Студент    
может я и неправ, конечно, но этот текст более достоин Рекоменда, чем "Победитель"
#15 15:51  02-10-2007Лена Че    
супер
#16 15:56  02-10-2007Девочка-скандал    
да, теперь решено безвозврата,

я покину родные края,

уш нибудут листвою крылатой,

надо мною звенеть тополя.

хорошо.

#17 17:26  02-10-2007Лев Рыжков    
Зачот.
#18 18:10  02-10-2007тень, мля    
этовсеголишьслова
#19 18:59  02-10-2007чёрный человек    
этапранаркаманав
#20 02:23  03-10-2007115hаn    
аж мурашки пробежали
#21 03:00  03-10-2007Kambodja    
цитаты сбивают.

а сам текст, да, отлично написано...

#22 11:23  04-10-2007Мимо проходила***    
Отлично написано, респект!

Вчера в метро это читала, соседи в листки заглядывали и, увидев слово "хуй", в ужасе на меня смотрели, еле дочитала.

#23 16:12  05-10-2007Михаил Черкасов    
В Литературу, по меньшей мере. А в Рекомендовано врядли положат – не те люди. Хотя, не знаю, не знаю...

Теперь, по существу.

Вещица знатная. Осенняя такая вещица. Вещица сугубо городская.

#24 23:15  05-10-2007Розка    
ух ты как! при всей моей нелюбви к Есенину - проняло. настроение передано - убицца. прямо сейчас.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
11:51  08-12-2016
: [11] [Палата №6]
Пусть у тебя нет рук,
Пусть у тебя нет ног,
Ты мне была как друг,
Ты мне была как сок.

В дверь не струи слезой,
И молоком не плачь,
Я ж только утром злой,
Я ж не фашист-палач.

Выпил второй стакан,
С синью твоих глазниц,
Высосал весь твой стан,
Вместе с губой ресниц....
08:27  04-12-2016
: [14] [Палата №6]
Пропитался тобой я,
- Русь,
Выпиваю, в руке
- Груздь,
Такой грязный,
Но соль в нем есть.
Моя родина разная,
Что пиздец.
Только грязью
Не надо срать
Что, мол, блядям там
Благодать.
В колее моей черной
- Куст.
Вырос, сцуко,
И похуй грусть....
09:15  30-11-2016
: [62] [Палата №6]
Волоокая Ольга
удаленным лицом
смотрит длинно и долго
за счастливым концом.

Вол остался без ок,
без окон и дверей.
Ольга зрит ему в бок
наблюденьем корней.

Наблюдением зрит,
уделённым лицом.
Вол ушел из орбит....
23:12  29-11-2016
: [10] [Палата №6]
Я снимаю очередной пустой холст. Белое полотно, на котором лишь моя подпись, выведенная угольным карандашом. На натянутой плотной ткани должны были быть цветы акации.
На картине чуть раньше, вчерашней, над моей подписью должны были плавать золотые рыбы с крючками во рту....
Старуха варит жабу, а мы поём. Хорошо споём – получим свою долю, споём так себе – изгнаны будем в лес. Таковы обычные условия. И вот мы стараемся. Старуха говорит, надо душу свою вкладывать. А где ж нынче возьмёшь такое? Её и раньше-то днём с огнём, а теперь и подавно....