|
Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее
|
За жизнь:: - ПослышалосьПослышалосьАвтор: no_name
[ принято к публикации 19:22 15-09-2011 | я бля | Просмотров: 1380]Писем грустных своих не пишешь? Под дождём серебрится Париж. Да устал я писать о Париже, . Что шумит, вспоминая листву, На промокших московских бульварах. Золотит наша осень Москву. Стало быть, ей Парижа мало. . Ну а я всё тебе пишу. Мне Парижа дождливей затея — В том дожде слушать моря шум У твоих берегов Марселя. ___ A+ Na Теги:  -2 
Комментарии
#0 09:33 16-09-2011Александр Гутин
Чота перебор со словом «Париж». У твоих берегов Енисея- так лучше рифмуется, а по смыслу- что Марсель, что Енисей- одинаково. хотя канешно Енисей не море. но с точки зрения шума- море сосет, если автор бывал на Енисее, то поймет. Натрий, лови до кучи: . Как излить мне в стихах печаль, Обложила со всех сторон Головой в такт словам качал На бульваре поникший клён . И о чём ты теперь шуршишь, Ветви горестно опустив? Рвётся сердце опять в Париж Где осенних дождей разлив . Мне бы спрятать глухую боль Ты мне памятью душу жжёшь Ах, зачем этот старый клён Головой на меня похож? . Там ещё варианты: Я покинул родимый дом голубую оставил Русь и т.п. и здесь играют в подкидного дурака московские с парижскими клошары, назолоти нам осень коньяка, я так люблю, ма шер, коньяк на шару… Анька, а как прально на шару или нашару? а то я вотке съел чуток, не пойму раздельно, Фон. вроде… гыгы хороший стих Напиши про Питер девочка нашару… бггг ктм+1. много парижу а мне вот Парижа много не бывает… почему мой стих никто не заценил? В приёмник, чтоле, постить. Так я в блядаме сразу очютюсь. А он веть ничють не хуже натриева. на шару пишется отдельно, как на халяву. причём за пять минут такое сочиняется. вспоминается при этом набор для передовой Остапа Бендера. Ингридиенты: размер берётся у Есенина, существительные: клён, дождь, берёза, печаль, осень; глаза, руки, тормоза, звуки прилагательные: печальный, тоскливый, грустный, промокший, усталый глаголы: вспоминать, писать, слушать, золотить, серебрить, плакать, рыдать, выть всё перемешивается, и компот готов. да, для местечкового колориту: Марсель, Париж, ма шер, пардон, се ля ви, мон дьё, тужур, лямур, бонжур, авек плезир. Жё нё манж па сис жур. Вот. спасибо осилившим. Звал тебя я в Абрау-Дюрсо. Ты — в Париже была тем летом. И внимала Марселю Марсо, Вместо складных моих куплетов. И, гуляя меж струй дождя Под луной над волнистой рожью, Осознал я, напрасно ждя, Что все прошлое было ложью. Не звони, не жалей и не плачь! Жри тоску в кабаках Марселя. Я себе и судья, и палач, И не вырваться мне отселя. Опоясаю шар земной Вереницей дождливых строчек, Умоляя — не будь со мной, Не ломай мой сырой мирочек! аф-аф-аф-аф, ррррррр Еше свежачок Там, где еще (плачь, капитан, плачь…)
Не о ком будет плакать. (Варя Нау. 2013 г.) таскаю каштаны из детства твоего алиса моя с чёрным мраморным сердцем (Авось. 10.10.26 г.) *** А первый снег, что прошлых неудач мгновения, — бессилен, безнадёжен.... Не приближай последнее сиянье, -
за ним — простая серая зола. Искрящийся рассвет существованья, после заката будет только мгла. За горизонтом гулкой тишины, где нет ни слёз, ни празднеств, ни признаний всё станет белым айсбергом волны безбрежных сфер космических скитаний....
Гудил Иванович входил в учебную комнату так, как входит запах в запертый погреб — не постучавшись, не спросясь, заполняя собою всякую щель, всякую пустоту, всякую детскую надежду на урок арифметики вместо урока войны. Обоняние, самое древнее из чувств человеческих, минующее рассудок и падающее сразу в подвалы памяти, безошибочно докладывало классу: недавно, совсем недавно, варил этот человек нечто, чему нет названия ни в одном кулинарном трактате мира, — варево, замешанное на дегте, лавровом листе, ...
Часть-1
Гудил Иванович, сей любомудрый муж, кахетинец чистокровный, из тех, про кого в наших краях молвят: «человек с головой, а шапка сама найдётся», — был фронтовиком Великой Отечественной. В школе он учил детей русскому языку вовсе не оттого, что кончал какой-нибудь педагогический или самоучкой глотал филологические науки.... Весь мир вокруг казался ненастоящим. Придуманным. Как будто его нарисовал Дали, или, даже хуже, Малевич. А потом ещё плюнул и растер рукавом. Так рождаются шедевры. Когда мимо шли люди, спотыкаясь о широко вытянутые ноги спящего на скамейке человека, ноги эти самопроизвольно дёргались, а тело при этом оставалось статичным.... |
