Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Литература:: - По делам...

По делам...

Автор: МУБЫШЪ_ЖЫХЫШЪ
   [ принято к публикации 19:15  13-04-2003 | | Просмотров: 372]
Самым первым, что я увидел, были цветные нагромождения. Наваливающиеся друг на друга, нагромождающиеся обрывки. Я недоуменно оглядывался по сторонам – ведь больше ничего не было ни в одном направлении, куда бы я ни посмотрел. Удивительнее всего было то, что смотреть я мог и вертикально вниз – ведь как-то смутно теплилась догадка, что внизу должно быть, по крайней мере, мое тело. Но я ничего не видел, словно человек-невидимка (возможно, я и правда стал невидимым?) и все пытался схватиться за эти бесконечные колышущиеся рваные цветные флажки, обрывки ткани – словно кто-то сделал из пространства пеструю тряпку и порвал ее в яростном припадке - мохнатые ниточки разной длины, причудливо изгибаясь, плавали вокруг меня повсюду вместе с обрывками, и я не мог найти объяснение и тому, каким образом я мог видеть также и сзади себя, и вертикально вверх – ведь по идее, посмотри я вертикально вверх, взгляд мой уперся бы в мозг и я не увидел бы ничего кроме извилин. Но если не было мозга, то как я мог видеть и думать?
Стоило исследовать то, что было дальше, и я так же с удивлением обнаружил, что могу перемещаться в этом странном конгломерате даже при отсутствии конечностей – стоило только сконцентрироваться на каком-либо направлении и словно погрузиться туда в попытке достичь какой-то отдельной выбранной точки - перемещение при этом осуществлялось почти мгновенно, без всяких ощущений провала в желудке, которого, безусловно, у меня тоже не было.

Шепот висел повсюду – многоликие и многогранные мягкие волоски вездесущих лапок - «шшш…тссс…» - сладким и гладким ветерком переходили порой в незамысловатые и действенные призывы замолчать и не задавать самому себе бесполезных вопросов, обволакивали и огибали меня, несмотря на отсутствие у меня какого-либо объема, заставляя расслабиться и всецело отдаться убаюкивающему и словно приятными мурашками щекочущему восприятие течению всего сущего.
И я перестал задавать самому себе – или шепоту – вопросы, перестал думать, мыслить, и сразу освободился от немыслимого груза попыток осознания – ибо как-то понимал, что ничто не мешает нам сильнее, чем тщетные по сути своей усилия что-то осознать, изменить – ведь любая попытка осознания – это уже вмешательство в ход вещей, тем самым – путь к саморазрушению.

И я отпустил мысли – самое ценное, что, по моему мнению, у меня еще оставалось, и ринулся во вдруг бешено закружившуюся вьюгу - и тут же симфония света и цвета, избавив меня от всего лишнего, понесла меня куда-то вниз и вбок, под нечто, внезапно появившееся и напоминающее звездный водопад.

Соку донеслись хриплые слова, сказанные очень знакомым и теплым женским голосом:
«Ничего не бойся, ты все уже понял. Все, что сделал ты, ты сделал правильно. Не казни себя, награда по делам будет!»

Сознание возвращалось ко мне медленно - высовывая из разноцветных сполохов метели то голову, то руку, я медленно выныривал во что-то совершенно белое и, тем не менее, то, в чем присутствовала полная форма моего тела. Присутствовали уже и мысли, которые заключались только в бесконечных вопросительных местоимениях – «где? почему? как?»…
Наконец, страшно медленно я полностью выплыл из предыдущего каскада ощущений и приобрел возможность целенаправленно оглядеться.

Комната, где я находился, была совершенно белой – почти отсутствовали вверху границы между стенами и потолком – и представляла собой прямой параллелепипед с поперечными размерами метра три на два. Я привстал и обнаружил, что сижу на обыкновенной и довольно обшарпанной деревянной больничной кровати, которая жалобно заскрипела и слегка прогнулась под моим весом. Я ощупал себя и обнаружил одежду – на мне было что-то вроде длинного фланелевого рубашки-халата с широкими рукавами, довольно грязного и потертого. У противоположной стены стояла такая же жалкая кровать со свисавшими до пола грязными простынями. Не было ни двери, ни лампочки – однако словно со всех сторон лился равномерный неяркий белый свет, и ничто не отбрасывало тени. Кроме моей кровати и халата, не было ничего, что могло бы произвести впечатление нечистоты – пол, стены, потолок – все было ослепительно белым – однако, к горлу подкатывали приступы тошноту, и отнюдь не из-за моего предположительно долгого пребывания в состоянии забытья.

Вместе со всеми тактильными ощущениями ко мне вернулось и обоняние. И то, что сейчас заставляло меня содрогаться от сильного желания рвоты, был тяжкий и нестерпимый запах, удушливыми волнами накатывающийся на меня. Запах тревоги и отчаянья. Запах одури и разгула. Запах гадости. Зловоние, представляющее собой помесь колючего и ударяющего в нос облака, которое рвано волочится за медленно дефилирующим по улице немытым телом. И еще всепроницающий, с металлическим цинковым оттенком оседающий внутри тебя запах мясного павильона на рынке. Запах свежего мяса.

И мертвая, до непрерывного звона в ушах, тишина.
Я повалился обратно на койку, отвернулся к белой стене, уткнувши нос в подушку, и постепенно забылся в мертвом, без видений, сне.

Проснулся я от довольно грубого бесцеремонного толчка - меня трясли за плечо. Я повернулся, сел и протер глаза. Все тело было словно ватным, как у любого человека после крепкого многочасового сна. Комната была все той же – ровной и ослепительно белой; снова ударил в нос коктейль нестерпимой вони.
Прямо передо мной маячило и улыбалось пухлое большое лицо, которое трудно было назвать лицом, его обладатель зачем-то вытер влажные руки об мою простыню. Он шмыгнул маленьким носом, которого, в принципе, и не было – всего лишь две ноздри, утопленные в колышущейся угристой и блестящей от пота мягкой биомассе хомячьих щек, улыбнулся еще больше и шире, отчего тоненькая ниточка слюны быстро выделилась из его гнилозубого рта и свесилась почти до пола и, наконец, сказал:

- А, проснулся, сердешный! Ну что, добро пожаловать к братцу. Это от меня воняет так, да только ты не очень-то возмущайся, нюхать-то все равно придется. Это оттого, что я гидроцефал. И слюни тоже. Давай знакомиться, я ведь твой брат, мамаша у нас одна будет.

Он протянул мне свою влажную руку. Я машинально ее пожал, рука была липкой. Посмотрев ниже, только заметил, каким хрупким и тщедушным было его тело по сравнению с огромной бритой наголо головой – с синим черепом в ухабинах и шишках и толстым лицом, на котором играла дружелюбная улыбка дегенерата.

- Какая мамаша, почему она у нас одна?
- Да ладно, не тупи, братец, - улыбка с одной стороны исчезла, уголок рта опустился, а ниточка струны убралась вверх, - мамаша наша – Тамара Петровна, забыл что ли? Да нет, не забыл, похоже. Мамаша-то беременная мной ходила, тебе годиков шесть тогда было.

Вспышка от взрыва в голове родила хрустящий удар по затылку, полубеспамятное состояние, кровь из носа и лежание в углу комнаты с перекошенным потолком на пятом этаже; худой мужик в майке-алкоголичке с безумными голубыми глазами мерно и топтался по телу пузатой женщины - вечность, синюю тупую вечность, - издавая каждые несколько секунд тикающие в вечности одни и те же слова: «Ииии-ых!!! А ты ведь жаба, сука! На тебе, жаба! Ииии-ых!!!». И глухие мерные звуки мягких ударов. Ударов. Женщина уже не кричала и не стонала, даже не пыталась закрыть живот от ударов, она только мелко вздрагивала всем телом при каждом пинке. Была моя улыбка и смутное чувство сладостной мести, потому что была еще эта женщина, зашедшаяся в истерическом крике.
Крике удовольствия от ломающейся об мою голову палки («негодяй!»), раньше - непонятные крики в родительской спальне (маму бьют, ей больно) и крепкая чесночно-табачная оплеуха жесткой шершавой ладони («вон, щенок!»).

- Вот и родился я потом, только не туда, а сюда, я здесь годиков двадцать пять уже, скучно мне, спасибо, что пришел – хоть как-то с братцем-то увидеться. Папка-то помнишь водочку закусывал чем-то? Красненьким да пахучем? Это он мной, выкидышем моим закусывал, жрать-то больше в доме нечего было. А я все видел, как он кушал, аж самому себя скушать захотелось. Смешно, да, крысенок? – он зашелся в булькающем волнисто-треморном хохоте, который, не меняя тон, продолжался минуту, если не больше.
- А отчего это было – знаешь? – он снова захохотал, - а нехрен было папашкину водку в раковину выливать! Он на мамку-то и подумал! – он снова меленько и визгливо захохотал.

- Вот так и живем, - сказал он, успокоившись от смеха, - кушать будешь? – и посмотрел на меня маленькими твердыми глазками, потом громко крикнул, - Ба! Фа! Гы! Брррррр!
- А еще мне очень хочется поиграть – скучно как-то здесь складывать из тряпочек слово «вечность», - он снова пустил слюну, потом приблизился ко мне – вонь стала такой, что перехватило дыхание, - и мы тут с тобой будем играть. Сильно играть, кушать и играть! – он вдруг упал на белый пол и снова громко захохотал.

Тут я действительно почувствовал голод, а он, точно угадывая мое желание, привстал.
- Что, проголодался, крысенок, а? А может еще и плотью проголодался? Эх щас бы бабу сюда какую, а хоть бы мамку, а? – он подмигнул мне и снова дико захохотал, но хохотал в этот раз недолго, а когда успокоился, распахнул свой халат – такой же грязный как и у меня, с пожелтевшим и затвердевшим сверху от постоянно выделяющейся слюны воротником.

Вцепился ногтями в казавшуюся дубленой и покрытую струпьями кожу – вонь опять усилилась – и вдруг резким движением вырвал из живота кусок мяса – кровь тут же хлынула вниз широкой полосой, растеклась по полу, однако лужица на полу резко побледнела и исчезла, растворясь в белизне.

- На, кушай, - миролюбивым, почти ласковым голосом сказал он и протянул мне кусок смердящего мяса, - только помни, что не съесть его нельзя.
Давясь и, насколько возможно, подавляя рвотные позывы, я попробовал разжевать, сквозь вонь, которая больше не воспринималась как запах – скорее это было уже что-то осязаемое, пластмассово-резиновое, заключившее меня в жесткий каркас незримой опоры.
Наконец попытки проглотить привели к тому, что полупрожеванный кусок вывалился на белый пол. И не исчез.

- Я… не могу, - сказал я. Извини, я не хотел. Ну прости меня, за все прости!
- А это только кровь исчезает, остальное остается. А ну-ка, подбери и съешь! – заорал он вдруг и подпрыгнул ко мне.

Несмотря на его тщедушность, удар оказался неожиданно тяжелым и болезненным – я пригнул загудевшую голову вниз и стал торопливо глотать выблеванный кусок. На этот раз спазмов почти не было, и мне удалось его проглотить. Я сел на пол, тяжело дыша пластмассовой вонью – через некоторое время чувство голода притупилось.

Я не знал, как назвать время суток, наступившее через несколько часов моего сидения на полу и лежания на кровати, – опять без всяких мыслей, как в мире обрывков и лоскутков. Возможно, где-то за белыми стенами наступила ночь. Мой брат-гидроцефал безмятежно храпел на своих слюнявых простынях, и пузырилась слюна из его открытого большого рта, а вслед за слюной пузырилась вокруг меня твердая завеса неувядающей вони.

Я тихо встал и попробовал отыскать хоть что-то, напоминавшее дверь. Тщетно. Только белые стены, пол, потолок, и никакой тени. Тогда я начал отчаянно биться во все стороны – поверхность издавала только сухой мягкий стук – больше ничего. Я устал и снова сел на кровать.
Тут брат лениво открыл глаза и повернулся ко мне:

- А, стучи-стучи. Ты не пробовал разговаривать с насекомыми, ну или со столбом? Так же бесполезно.
- Где мы? Как отсюда выйти? Почему мы здесь??? – выдавил я из себя после мучительной паузы.
- Какая разница, где, - главное, что ты больше отсюда никогда не выйдешь. Я, правда, тоже, хоть ты меня иногда и не будешь видеть. Но, я вижу, ты снова проголодался. Надо покушать перед сном.

Он визгливо и долго смеялся, потом пустил слюну и, распахнув халат, снова вцепился в заживший, без единого шрама, живот.


Теги:





-1


Комментарии

#0 16:49  15-04-2003Нейромант    
чето не фтыкнул...

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
23:41  21-10-2018
: [7] [Литература]
Красиво солнце, день красив и статен
Красиво все, воссозданное им,
Красива лань, сопящая в кровати,
И сон её красив и нерушим

Листва красиво осень нарядила
Ей цвет горчичный впору, спору нет!
Красивы окна, двери и перила
И натюрморт из яблок и конфет

Красив и я, и с этим не поспоришь,
В пижаме шёлковой и в тапках из парчи,
Красив, храпящий во светлице, кореш,
Твой храп, мой друг, как музыка звучит

Красиво все разбросано по дому,
Играет зайчик солнечный с...
00:44  21-10-2018
: [32] [Литература]
Случилось мне, в году одиннадцатом, останавливаться в имении помещика Смердюкова, человека доброго и гостеприимного. Длинные волосы, орлиный нос и задумчивый взгляд выдавали в нём личность безусловно умную и образованную, влюблённую в себя и свои мысли, которыми он делился с прислугою и людьми наёмными....
16:14  20-10-2018
: [3] [Литература]
"Мир - говно" - писал курсивом,
Подавляя боль и злость,
Отставник Андрей Васильев,
Сжав в ладоне ржавый гвоздь

"Нету в этом мире правды" -
Дописал Илья Портнов
Наступив во тьме на швабру
Ту что бросил управдом

"Мир похож на Квазимодо" -
Вывел мелко дед Федот
Он горбат был от природы -
Стар, неряшлив, - идиот

"Мир есть ад" - добавил Павел,
Местной школы ученик
Всяк подряд его хуярил,
Бил Васильев - отставник

Управдом Сергей Незн...
12:27  20-10-2018
: [12] [Литература]
Был горизонт просторен, светел, чист,
Но всё же по осеннему печален.
Жестокого похмелья медный чайник
Вскипев, переходил на нервный свист.

Всходило солнце, нежной пеленой
Степенно обволакивало. Мнилось,
Что Осень коматозная приснилась,
И жизнь идёт тропинкою иной....
16:45  17-10-2018
: [12] [Литература]
Про приставки

Аленку третий день мучал вопрос: она еще девственница или уже нет. Первый секс случился пьяным, вялым и быстрым. А главное, Аленка понятия не имела, какие должны быть ощущения от настоящего секса, поэтому определиться в своем статусе не могла....