Классика (1)

Автор: Ромка Кактус Голодное капище смыслов, где пустые значения и тени слов поглощают сами себя, вывернутое наизнанку солнце, что сеет тьму всюду, куда обратит взор, чемодан, набитый деньгами.

Привязанный проволокой к светофору дистрофик моргнул третьим глазом, и поезд продолжил падать с обрушенного моста в преисподнюю. Хрустя раскрошенными зубами, Авдей вожделел яблоко, умасливал его бок томным взглядом сквозь биноклем сложенные ладони, но яблоко не вожделело в ответ, оставалось тайной глубокое яблочное мышление, скрытое под кожурой — яблоко держала девушка Ирина, а впрочем, кто знает, что пеклось под этой миленькой маской?

В вагон вошёл кондуктор с лицом цвета сырой говядины и, скалясь и топорща усы, стал стегать лоскутами кожи, содранной со спины его, старуху. Старуха в это время ела, давясь сухомяткой, сваренные вкрутую яйца — ела вместе со скорлупой, чтоб восполнить нехватку в организме кальция, вместе с промасленным пакетиком, в который сложены были куриные косточки, кожурки бананов, шелуха подсолнечника, стриженые ногти и использованные влажные салфетки со следами губной помады зелёного цвета — быть эксцентричной в её возрасте значило только лишь соблюдать noblesse oblige, — внутри неё действовал миниатюрный завод по переработке мусора в экологически чистое топливо, унижение служило катализатором химических процессов, и социальное благо струилось из её пор в виде ароматных молекул цветущей бегонии. Этой трапезой старуха отмечала новую веху вечной погибели, пока другие считали километровые столбики и надгробия за окном.

Люди-шпроты заперлись в уборной и включили громко звуки войны из старого кинофильма. Их нерест был вызовом тому вкусу, что утверждала бульварная пресса — в газеты завёрнутые пироги глядели на всё происходящее с любопытством близорукого солнцекрада.

Авдей, минуя рукой вздымающиеся при дыхании соблазны приоткрытого декольте Ирины, схватил пироги из газеты, и те выпучили свою начинку, в сказочном реверансе отдавая почести великому и могучему говяжьему языку, заложенному в качестве закладки в томик стихов Жирдомирова «их едят — они глядят».

Из кожи вон лез господин Достоевский, мечтая вставить свои пять копеек —весь наличный духовный капитал, составленный за столетие торговли совестью на вынос, но кондуктор вовремя схватил его за шиворот и втолкнул обратно в кожу, а потом и в шинель Гоголя, из которой сквозило потусторонним хохотом и пахло баранками, летела моль размером с хорошую лошадь… Хорошая лошадь с чемоданом денег пересела на другой поезд, одноместный товарняк, везущий господина Свидригайлова в его несбыточную Америку грёз и детских поллюций…

— Ну, знаете, — сказал Авдей.

Он достал из куртки карту Тутаева, завернул в неё пироги с глазами, пироги с котятами, сайки с осколками зеркала, отразившими последний лучик надежды из царства невежества, что скользнул в декольте Ирины и там окончательно спятил, выцвел и захирел, отдавшись энтропии и угасанию.

Пахло прелым потом, затхлостью ветхого, непроветриваемого жилища, осенние листья кружили в моче в железном унитазе под вальс Шуберта, две мухи подружились на окне, и тут ладонь прижала их к грязному, прокопчённому с обеих сторон стеклу в сумерках прокуренной вони, миазмах нечистот. Люди-шпроты вздыхали одними точками над «i».

Девушка Ирина поправила юбки, коленки её, похожие на сдобных медвежат, больных гонореей, жили отдельной жизнью вдали замыслов и упований, и мысль их, должно быть, совпадала по гороскопу с модным журналом для пьющих девственниц.

Авдей вспомнил забытый в той жизни на плите чайник, захотел ветчины, тонко тающей на изножии языка, великого и могучего, не хуже говяжьего. Яблоко вдруг выпало у девушки из руки и покатилось в проход. Авдей, Ирина, кондуктор и прачка, о которой тоже изрядно можно было б нагородить чепухи, бросились за яблоком и застряли в проходе. И тут Реверс-Достоевский погасил обратное солнце.