Важное
Разделы
Поиск в креативах


Прочее

Литература:: - Бисер и Свиньи

Бисер и Свиньи

Автор: МУБЫШЪ-ЖЫХЫШЪ
   [ принято к публикации 14:28  12-12-2002 | | Просмотров: 883]
БИСЕР И СВИНЬИ

Рассеянный – иногда пробивающийся сквозь облака – солнечный свет косо падал на покрывавший мягкую лесную землю ковер из прошлогодних сосновых игл. Сами невысокие и искривленные сосны, редкие дубы и вездесущий орешник, царапая запыленную ткань на плечах куртки, ритмично подпрыгивали с равномерной амплитудой – в такт каждому движению ноги – и уносились прочь, чтобы снова встретиться на пути все тем же однообразным пейзажем. Впадины и возвышения чередовались очень быстро, но они уже давно игнорировались бежавшим как основное препятствие к скорости – как и готовое выскочить сердце, острое шило боли в печени и захлебывающееся беспорядочное дыхание. Перестала даже ощущаться боль в паховой области, о которую с упорством долбящего дерево дятла продолжал колотиться штык-нож, но его – как и, естественно, автомат – он упорно не хотел выбрасывать, потому что с одним только автоматом очень рискованно противоборствовать на ближней дистанции с внезапно выскочившей из-за куста холеной и сильной, великолепно вышколенной овчаркой.

Лай уже слышался с трех сторон, и Олег понял, что его хотят зажать в кольцо. Теперь бежать уже не было смысла – он не знал, сколько еще будет продолжаться этот бесконечный лес, по которому он с короткими перерывами скакал часа два, постепенно, одну вещь за одной, бросая вещмешок, подсумок и содержимое карманов. Теперь оставался только один – на треть пустой – магазин, тот, что был в старом и плохо пристрелянном автомате, и его пули, калибр которых на два с лишним миллиметра превышал пули преследователей, давали ему небольшое преимущество в силе поражения, предположительно с одного выстрела – существенно уступая им в меткости.

Когда лай стал раздаваться уже где-то справа и впереди, он внезапно остановился и, в течение нескольких секунд с громким хрипом переведя дыхание, обвел глазами местность и, сделав последнее усилие, взобрался на небольшой холм, который как раз подвергнулся на глаза в конце небольшой – метров сто диаметром – продолговатой полянке – просеке с пеньками - за которой сразу же опять продолжался лес. Он нашел там удобную ложбинку, в которую тут же повалился. Надо было действовать, пока не подлетела наверняка вызванная специальная группа – с десяток безликих немногословных людей- роботов в масках – операция которых, после того как они стремительно спустятся с вертолета по фалам, займет не более полминуты – в отличии от рассыпавшегося сейчас вместе с собаками простого взвода охраны.

Как он и предполагал, первая – самая быстрая и, видимо, минуту назад отпущенная овчарка словно привидение возникла из кустов, однако он заранее приготовил штык-нож, который лежал теперь на земле и, резко вскочив и подставив собаке рукав и стерпев боль укуса, одним движением - в горло - смешал ее кровь со своей. Собака захрипела, и ее движения стали вялыми. Потом она задергалась и затихла. Олег перетянул руку обрывком штанины, остановив обильные и веселые красные ручейки из-за рукава, отправил предохранитель АКМ вниз до упора, передернул затвор, поймав на лету выскочивший патрон и, отщелкнув магазин, затолкал его туда.

Из автомата не стреляли довольно давно – перед тем, как его пули буквально часов восемь назад не снесли полчерепа начальнику караула мордовороту сержанту Ветлицкому, проделали цепочки рваных дырок в деревянных стенах затерявшейся в дремучих зарослях среди замаскированной колючки караулки, живописно расписали комнату отдыха ошметками яса, сгустками крови и обрывками формы, сильно и со вкусом выброшенными из больших – величиной с кулак – выходных отверстий отдыхающей смены.
Чувство, посетившее его при этом спонтанном возмездии, по своей внутренней силе очень напоминало оргазм – Олег даже не подозревал, насколько можно действительно почти физически возбудиться при виде крови и практически мгновенно угасающей жизни – судорог и сразу становившихся какими-то чужими тел тех, с кем ты буквально минут пятнадцать назад разговаривал. Чьи заботы и дела чувствовал так явно, как будто и тебя тоже не дождалась девчонка, как будто и у тебя тяжело заболел отец, смертельно натерлась пятка в тяжелом кирзовом сапоге, а потраченное на две-три бутылки водки скудное денежное довольствие приводит к тому, что живот бурлит от плохо переваренной перловки.

И чье умышленное бездействие оставляло тебя на промозглом ветру никому ненужного поста у гнилого склада ГСМ на пару лишних и казавшихся вечностью часов, обрекало на вечное недосыпание и нудные и унизительные и никому ненужные заботы. Чья беспечная физическая бравада через твои отбитые почки и красную мочу в конце концов привела к закономерному финалу. Возбуждающим и изумительным по своей красоте и догоняющим свинцовые жала бьющимся об деревянные стены кусочкам ткани и пропитанные красной человеческой краской грубые синие одеяла с серыми полосками – зачарованный взгляд, в силу полного сходства с любым фильмом, кроме одного. Слегка удушливого в тесном помещении, но не менее восхитительного и полюбившегося еще в детстве запаха пороха, распространяемого синими клубами прозрачного дыма.
Противоречие того, что в тире этот запах ассоциируется с силой – и только силой – символом любого вырастающего в зрелого мужа мальчика, а теперь - уже навсегда, на теперь короткое всегда – привязанный к чувству устранения опасности. К чувству победы – через смерть врага.

Лай так и оставался вдали, не приближаясь – видимо все-таки сообразили, что бесполезно сейчас жертвовать животными, которые и так прекрасно сделали свое дело. Пока никого не было видно, но осмотреться стоило.

Мушка совместилась с прицельной планкой, успокоившееся дыхание привычно замерло, а руки и плечи превратились в единое целое – жесткую, но подвижную систему, свободной в которой оставался указательный палец правой руки. Ближайшие заросли и деревья находились метрах в семидесяти – точный глазомер стрелка не подводил его с детства, и привычно рассчитав возможную поправку для старого и подлежащего списанию ствола, он направил его туда, где кусты почти незаметно шевельнулись.

Кусты шевельнулись еще раз, и Олег понял, что не ошибся – это не мог быть просто ветер уже только потому, что среди веток промелькнула защитного цвета форменная кепка.
Мушка медленно легла на место немного левее и ниже воображаемой точки макушки, и Олег начал очень плавно и медленно тянуть на себя спусковой крючок. Выстрел грянул неожиданно громко и звонко – с эхом - в отличии от обычно слово через пластиковую бутылку стреляющих, особенно где-нибудь в поле, «пукалок» АК, и кепки мгновенно не стало – она исчезла, отлетев назад. Разумеется, вместе с макушкой.
Автомат солдата неловко подпрыгнул вместе в руками и вывалился из кустов, и было чуть слышно, как затрещали ветки от тяжело навалившегося на них тела.

Тут же из нескольких – пяти или шести мест слабо захлопали удаленные выстрелы – беспорядочные короткие очереди слились в один непрерывный треск; стрелявшие явно палили наугад, да и меткость их намного уступала его собственной, что подкреплялось еще и абсолютной бессмысленностью стрельбы очередями, но вместе с этим и мгновенно засосало под ложечкой, и по спине прополз широкий поток предательского и всепоглощающего ужаса, который заставил его замереть – от первого и неотступного осознания чудовищной непоправимости всего случившегося.

Сразу же был забыт и автомат, и все сильнее болевшая искусанная рука, и близкий и громкий свист над головой – словно в детстве кто-то пару раз лихо резанул лопухи гибким ивовым прутиком – окончательно придавил его в ненадежном укрытии, заставил что есть силы сжаться в землю, слиться в ней, втиснуться лицом как можно глубже в рыжие хвойные иглы, и лежать, лежать, ничего не делая. Хотелось самому превратиться в землю, в насекомое, прорыть ход и уползти – отгородившись толстой и добротной стеной почвы от всего – от возможности самому, как только что сделал один из них, расплескать свои содержимое своей головы, или кишок, или взрыхлить позвоночник и стать на всю жизнь прикованным к креслу на колесиках, что, впрочем, было намного хуже первых вариантов.

Состояние полного отсутствия продолжалось долго – день или вечность – и за это время была прожита и осознана вся жизнь, весь недолгий отпуск – или просто срок, отпущенный любому для неведомых целей, однако, как ни странно, как ни притупило ожидание неминуемого все чувства, оставив только самый могучий из всех инстинктов, мысли стали понемногу возвращаться, а положение – проясняться. Появилась странная легкость – тело вдруг стало упругим и послушным, мозг заработал как никогда четко и слаженно, а чувства утроено обострились. Смутно затеплилась надежда.

Он еще не успел ни встать, ни повернуться, и поэтому не увидел, как метрах в тридцати сзади и немного сбоку от него из-за дерева маленькой искоркой блеснул солнечный лучик - осторожно высунулось маленькое зеркальце. Оно продержалось совсем ничего – секунды две-три, а потом спряталось. Теперь было определено верное направление, и спустя еще немного рука с засученным рукавом с силой выбросила продолговатый тяжелый предмет, который мягко ударился об землю и под небольшим уклоном, под горку, подкатился ему прямо под левый бок. Не достигнув цели метра три, он споткнулся об кочку и остановился.

От гулкого и закладывающего уши взрыва зашатались сосны, роняя срезанные осколками сухие и живые ветки. Эхо еще некоторое время погуляло по поляне и просекам и ушло в небо. Подождав минут пять, взвод, осторожно передвигаясь перебежками и не отводя прицела, приблизился и обступил откинутое в сторону и перевернутое на спину неподвижное тело. Большая часть его спины была вырвана или покорежена осколками, а глаза – закрыты. Прапорщик закурил, присел под деревом и отвернулся, посмотрев на облака. Ошеломленные солдаты первого года службы долго молчали, оставаясь неподвижными и пытаясь как-то осмыслить произошедшее. Они первый раз увидели смерть.

Новые, только сегодня купленные с круглым сечением резинки растягивались туго и широко – от кисти левой руки до самого плеча правой – даже больше. Крупные стальные шарики, выковырянные из найденных на свалке подшипников, с легким и жизнерадостным шипением уходили ввысь – как раз под таким углом, чтобы достигнув окон третьего этажа с легким звоном – дзинь! – как будто строгий председатель собрания стучит чайной ложечкой об стакан, чтобы успокоить расшумевшуюся публику – пробить стекло и, ударившись о противоположную стену, упасть на парты или пол классной комнаты.
Умело выструганные рогатки грязных злоумышленников делали свое черное дело – и через какие-нибудь несколько минут даже в темноте было видно, что все три окна представляют собой сплошное решето – и даже каким-то чудом полностью не разбиваются.

Ванька, стоящий на стреме, постоянно нервно оглядывался – ему было жутко обидно, что он вытянул самую короткую веточку, обреченный таким образом жребием на довольно постыдную должность. Он обиделся еще больше, когда понял, что Колька и Сашка оставили его совсем без работы.

- Аааа, - протянул он, подходя к ним, - обещали ведь что мне тоже дадите!!!
- Не боись, - успокоил его Сашка, - через пару недель Валентине будем бить, - тогда уж так и быть – я постою. Тогда повеселишься сколько хочешь.

Ванька обиженно промолчал и сделал пару шагов обратно, выглянул за угол. Тусклый фонарь бросал неверный свет на улицу. На ней не было ни души. Он посмотрел на часы – был первый час ночи. Улица пахла серединой весны.

- Смотри какая красота, Колян!!! – неожиданно громко произнес Сашка, - загляденье, да и только!

Таившаяся за темными, уже с многочисленными дырками, окнами комната, казалось, еще только начинала просыпаться и со смутным беспокойствам понимать, что, собственно произошло.
Колька и Сашка радостно улыбались, и Сашке представились искаженные лица Толстого и Горького над доской, возмущенных таким небывалым кощунством. Наверно здорово хмурится из-за очков Чернышевский, а бодрый крепыш Ульянов, картавя, уже загибает им какую-нибудь свою бойкую успокоительную фразу. Ведь он как никто другой любил такую боевую молодежь. Вообще – при возможности – Сашка, ни на минуту не задумываясь и не сомневаясь, ворвался бы в пресловутую двадцать шестую комнату с ломом, топором – любым тяжелым предметом, чтобы сокрушить и передавить не только их аккуратны, за стеклом, портреты, но и мебель – столы, доску, а также многочисленные учебники и пособия – чтобы развеять даже саму память о тех, кто породил и сгенерировал саму необходимость писать длинные и никак не хотевшие писаться сочинения, изложения и всякую другую муть.

Диктанты, журналы и дневники, вдоль и поперек исписанные красным размашистым почерком зловонной (казалось, что она источала именно зловоние, хотя конечно издалека ничем не пахла) мегеры, будили в душе невыразимейшую ненависть (невыразимейшую? – да – такую же точно, каким и было это слово из цитаты Владимира Ильича о слюнявых шашнях всяких там служителей с неким Боженькой, написанной под одним из портретов – один уменьшительный суффикс – или суффИкс Боженьки, как выражался Сашка, придает елейное звучание), и заставляли минимум раз в месяц сжиматься измазанные алебастром (от кидания его из окна в прохожих) кулаки на красивом и до мельчайших подробностей изученном ковре в кабинете директора – в присутствии смущенно и воспитанно поддакивающей и бросающей на него ничего хорошего не предвещавшие взгляды матери и тоже смотрящего себе под ноги и все мнущего и мнущего шапку отца.

Докладные на имя директрисы следовали за докладными, высокопарный не подлежащий возражению слог монотонно бубнил о необходимости должным образом строить коммунизм и придерживаться его морального кодекса, классный руководитель сулила судьбу отброса общества (впрочем как и всем мальчикам из класса), а ненависть и ярость тушилась шмяканьем натруженного от тренировки тела об татами, да прицельным огнем слюнявых бумажных шариков из трубочки прямо в затылок отвернувшегося к доске корявого и приплющенного на всю голову «немца» Геббельса, который все также упорно писал мелом правой рукой, а левую заводил за спину полусогнутой ладошкой кверху – словно так странно прося милостыню. Ему, конечно, подавали – смельчаки вроде Сашки, тихонько подкрадываясь, обычно клали туда огрызки от яблока, однако Геббельс все также упорно продолжал отворачиваться к доске и писать правой рукой, выставляя левую. К его чести, он никогда ни на кого не стучал, и за это, а также за упорство, его своеобразно уважали.

Ненависть светилась изо всех щелей, когда Циля Мордыхаевна, объясняя хитроумные формулы и действия математического анализа и тихо и загадочно улыбаясь в глаза говорившая «Прекрасно! Замечательно!» и одновременно выводившая в журнале жирные двойки, вдруг в ответ на какой-нибудь острый комментарий ломающимся юношеским баском закатывала глыаза к потолку и пафосно произносила «Боже ж мой же ж – какое-таки убожество!!!» - и начинала быстро, несмотря на свои внушительные габариты, перемещаться вдоль доски от двери к окну и обратно.

Ненависть и ярость проявлялись и в умелом повсеместном мычании всего класса – подходишь к кому-нибудь, а он замолкает – на тех самых уроках, где писались изложения и хмурился в лорнете великий демократ, где спал на гвоздях вечным Просветленным красавец Рахметов, и шатался в белых штанах по полю с вращающимися на земле и не успевшими еще взорваться ядрами, укоризненно качавший головой, Пьер Безухов.

Но особо ярким и вечным пламенем – словно газовой горелкой находившегося рядом со школой Вечного Огня, под неуверенные шажки маршировавших к нему на почетный караул мальчиков и девочек в красных галстуках с автоматами ППШ, времен второй мировой, с просвечивающимися насквозь стволами - она возгоралась уже при самом виде ее – заполнявшей полкласса и давившей на всех всей тяжестью истеричности своего состояния.

Само ее тело, казалось, было готово взорваться на какие-то мягкие, но тяжелые части и осколки, которые, проникая другим далеко в тело и в мозг, начинали вибрировать и могли заставить даже круглую и такую же чистую и тупую отличницу Валю Скопимцеву, просто сиявшую чистотой своей непорочной жизни, вдруг ни с того ни с сего вцепиться ногтями в лицо ничего не подозревающей матери, ударить ногой в пах отца и брата и с нечеловеческой силой поднять и обрушить на них тяжелый и дубовый стол.
Или хиленького и являвшегося вечным объектом насмешек на уроках физкультуры Сережу Соснина – вдруг опуститься на четвереньки, звонко залаять и помчаться на перемене по длинному, кусая с пеной у рта всех встречных и поперечных, а потом забежать в туалет, прополоскать рот водой из толчка и счастливо и громко рассмеяться.

Александра Матвеевна знала, что делает. И особую уверенность ее действиям придавали полупровалившиеся сифилитические носы гоголевских чиновников, светящие тусклым темно-красным светом с затертых страниц глав Мертвых Душ, огромное пузо надзирателя-хамелеона Очумелова, а также огромные целеустремленные члены, подрисованные простой шариковой ручкой к футболистам и знатным дворянам на собранных в конце учебника репродукциях картин.
Поминутно срывавшийся на крик и визг голос усиливал почти счастливое желание выдавить ей глаза или разорвать рот – потому что каждый точно знал, что желание это взаимно.

Однажды, читая в силу своей какой-то только ей понятной прихоти весь урок партийный доклад одного из вождей - с газеты, перевернутая и свисавшая часть которой являла классу этого вождя портрет с выжженными спичкой глазами - она, заметив эти плоды трудов какого-то мудрого шутника, с ясной и чистой улыбкой подняла глаза и медленно сказала:

- Найду того, кто это сделал, и с ним сделаю то же самое.

Все. Эта твердая, как на образцовом диктанте, точка в конце предложения значила, что непременно найдет и сделает – придавит своими оплывшими жиром, но обладавшими нечеловеческой силой руками к столу, к парте, к полу, прижмет необъятным телом, не давая пошевелиться (какое тут татами и выход с удержания!) – и поднесет – не спичку – лупу – к лицу, и поймав из весеннего окна теплый лучик, найдет нужный фокус и будет улыбаться и слушать, как жиденько шипят под подрагивающим белым пятнышком в глазнице белок и зрачок с хрусталиком. Будет слушать с полчаса и вонять своим обильным потом, пока не перейдет ко второму глазу и его не закончит – одновременно наглухо затыкая пахнувшей чесноком ладонью рот, чтобы закрыть от мира правду.

И совсем не нужен ни Освенцим, ни эсэсовская форма, и совсем ничего не стоят терпение и стойкость Лизы Чайкиной или Зои Космодемьянской, также как и всей краснодонской команды малолеток со своим главарем Олегом Кошевым.

Олегом. Только уже совсем не Кошевым, потому что был и другой Олег – тот, которым она гордилась, и чье имя упоминалось ежедневно – тот, чей дух незримо присутствовал и помогал – да – именно помогал всему классу осознать свою сущность в славном деле изучения трудов классиков, то Олег, что почти строевым шагом водил и пацанов и девчонок в свой тир, где он выполнял нормы кандидата, и потом и мастера спорта. Где он стал истинно ворошиловским – по прежним меркам – стрелком, чуть ли не с завязанными глазами выбивая девяносто пять из ста очков с любой дистанции и из любого оружия.
Тот Олег, что ласково (как сам Фюрер!) трепал по щеке весь класс, выражая свое одобрение, и тот, что проникающе вонзал железные натренированные пальцы в чрезвычайно болезненное место – мышцу над ключицей - и держал так минуту или больше, если был чем-то недоволен.

Это был тот самый Олег, что незримо присутствовал и парой лет позже - тогда, когда долгим стоном вибрировали свисавшие с потолка лампы и стекла в шкафах, как и сам ходивший ходуном воздух - от ударов по столу и оглушительных криков, проникавших в сердце, печень и разрывавших сознание:
- Я мать солдата!!! Я!!! Мать!!! !!! !!! Солдатааааааааааааааааа!!! !!! !!! !!! !!! !!!

Надувшийся Ванька снова подошел к ним и посмотрел на плоды творения - и постепенно настроение его начало проясняться. Колька и Сашка все также стояли и улыбались. В воздухе вырисовывалось что-то неуловимо магическое – ночная тишина звенела маленькой победой. Но пора было идти – чтобы всю дорогу пешком домой весело вспоминать и болтать – болтать без умолку, а затем выпить заранее припасенный в теплотрассе пузырь качественной коммунистической пшеничной водки - и говорить снова - уже до утра, предвкушая в очередной раз завтрашние охи и ахи, ее пытливые взгляды и не менее пытливые взгляды завуча по воспитательной работе - полжизни проработавшей в детской колонии – на непременной школьной линейке. И брошенные вскользь взгляды свои – с легким и еле уловимым оттенком посвященных.

Мягкая и на ощупь податливая масса навалилась на Ванькины плечи сзади и совсем неожиданно – без всякого шума и признаков предварительного приближения.
Колька только успел повернуться и хотел спросить что случилось – уже больно неестественно и мгновенно склонилась набок Ванькина голова и блеснули белки глаз – как вдруг резко закашлялся и тоже согнулся пополам – от упругого и теплого фонтана, вмиг залившего ему открытый рот. Прокушенная в шее Ваньки дыра была величиной с кулак, и Колька сразу же поскользнулся в образовавшейся под ногами черной луже. И тут же очевидно почти вдвое больший его вес плашмя рухнул на него и, не давая опомниться, давил и давил, не отпуская; его закашлявшееся дыхание постепенно перешло на хрипы, а затем, спустя минуты – в судороги, которые постепенно прекратились.

Все это время на распухшем теле, оседлав его, сидел Сашка и пытался сначала бесчисленными ударами кулаками, а затем хитрым удушающим приемом заставить его слезть с находящегося внизу, что не привело ни к малейшему результату. Когда Сашка перестал действовать инстинктивно и к нему вернулась способность соображать, а Колька уже перестал булькать, разгоняя и пузыря Ванькину кровь, Сашка вдруг понял, что с такой силы сдавил находившегося под ним, что он в любом случае просто должен быть мертв – по крайней мере без сознания – потому что сам предельно точно знал, что такое удушение, ибо душили его на тренировках бесчисленное множество раз, и рефлекторно был определен момент, когда нужно со всей силы стучать ладонью по противнику, ибо хватка без этого не ослабнет, а сознание уйдет и потухнет – возможно и вместе с жизнью.

Но в этот раз его противник и не думал стучать рукой, он равномерно и медленно шевелился, мягко колышась какой-то вообще полуводянистой субстанцией, единственным дыханием которой были волны запаха, на который вдруг обратил внимание Сашка, напоминавшие что-то знакомое. Мгновенье спустя он понял – так пахла только что вынутая из мокрой, после дождя, земли и переложенная в ведро картошка во время школьных поездок в колхоз.
А картошка так пахла, потому что так пахла свежеразрытая земля.

Как ошпаренный Сашка убрал руки и вскочил, а Олег, медленно и степенно поднявшись и пристально посмотрев на него почти целыми глазницами, вдруг неуловимым движением впился ему в руку и вырвал из нее кусок мяса. И было видно, что приготовился сделать еще один рывок. Непостижимым образом и терпя страшную боль, Сашке удалось отбежать в сторону, и он сильно стукнулся и уперся спиной об деревянный забор стоявшего рядом заброшенного и подготовленного под снос старого деревянного дома. Здоровая рука, готовая оттолкнуть тело, нащупала и ухватила неожиданно легко поддавшийся здоровый деревянный столб, который он, обернувшись, с увеличившейся силой выдернул из рыхлой почвы.
Олег уже был в двух шагах от него, когда Сашка из последних сил, мало на что надеясь, размахнулся и оказавшимся точным движением начисто снес ему почему-то легко отделившуюся голову.

Силы его сразу оставили – на четвереньках он отполз на приличное расстояние вдоль забора и только тут увидел, что он весь в крови. Он снял свитер и туго перевязал раненую руку, и без каких-либо мыслей и чувств просидел около часа, облокотившись о тот же забор в бредовой дремоте.

Очнувшись, он с трудом встал и, стараясь не смотреть туда, где лежали три тела и, неся ставшую тяжелой от пропитавшей свитер крови руку, волоча ноги, обошел школу с торца – туда, где была немногим известная дверь, которой пользовались только рабочие – строители и ремонтники. Напрягая пальцы здоровой руки, он вытащил вместе с гвоздями и отогнул петлю висевшего больше для декорации тяжелого замка и вошел в темный коридор. Идти было недалеко – через пару поворотов подвального помещения он с помощью плоской железки отогнул собачку замка подсобки, где жадный и хитроумный военрук вместе с учителем физкультуры, думая, что об этом никто не знает, хранили с какой-то коммерческой целью железную бочку с бензином для уже давно стоявшей в гараже безнадежно сломанной школьной машины – грузовика ГАЗ 53 еще шестидесятых годов выпуска.

Тут же стояли штабелями и банки с краской, лаками, хранился алебастр, цемент и другие стройматериалы.
Сашка устало улыбнулся и включил свет, подавив стон от резкой боли в случайно задетой руке. Переведя дух и избавившись от радужных кругов перед глазами, он одним движением подковырнул лопатой и открыл бочку с бензином. Затем он прошел к двери и закрыл ее. Пока пары с резким запахом заполняли небольшую коморку, он сидел и все также улыбался.
Минут через пятнадцать-двадцать он достал коробок и привычно его встряхнул.
Коробок послушно отозвался глухим шорохом спичек.

Некто – Ответственный и Дежурный – сидел в отделанном мрамором зале с теряющимися в сумерках очертаниями и спокойно просматривал последнюю сводку. Висящий перед ним в воздухе куб состоял из бесконечного множества линий и черточек, которые переливались и пульсировали разными цветами - струйки двигались по жилкам вверх и вниз, вправо и влево – по всем направлениям, соединяясь в точки-узлы, разбегаясь и вновь соединяясь, мигая и перекликаясь одинаковым цветом и тут же меняя цвета и оттенки – из светло-желтых – в темные и наоборот, из ярко-голубых в синие, а затем резко становясь коричневыми. Из тех струек, что пульсировали и лились вверх, больше всего было грязновато-коричневых, очень мало ярко-голубых, и почти совсем не было светло желтых – даже почти белых.

В глубине куба, при пересечении коричневых линий иногда вспыхивали красные вспышки.
Одна из них загорелась совсем близко - прямо перед Дежурным, и он, потеряв спокойствие, расширил глаза. Это было его первое дежурство, и в душе появилось радостное волнение.

Он встал и с трепещущим от радости сердцем подошел к окну.
Сначала среди огромного числа редких и кое-где сгущающихся в единое целое огоньков нельзя было ничего разобрать. Однако, сфокусировав зрение и увеличив то, что следовало, Дежурный долго разглядывал большой костер, раздуваемый ветром, от которого, тихо потрескивая отлетали во все стороны крупные искры.

Найдя подтверждение и убедившись в правильности сигнала, Дежурный с выражением восторга на лице потер вспотевшие руки и сел писать отчет.


Теги:





2


Комментарии

#0 11:05  30-12-2002Абрам Здыба    
Нада было в зоологический итди. Там адин мамонт чего стоит!
#1 19:03  07-01-2003гомохрен    
был я в этом музее два года назад, без грибов чуть не ебанулся .
#2 17:20  11-03-2003Пыскин Злыдень    
q
#3 03:28  28-08-2007Kambodja    
песдец! вот уж шизовышак! (жаль, каменты проебались). бродил по тексту, как по лабиринту.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
12:20  30-07-2020
: [21] [Литература]
Событийность в посёлке зашкаливает. В шестьдесят седьмом посёлок вырос из подросткового возраста и получив паспорт стал городом с населением в двадцать пять тысяч к восемьдесят девятому. Это был пик. Начиная с девяностого город терял население как заядлый курильщик теряет здоровые зубы....
11:27  29-07-2020
: [8] [Литература]
Высокий негр цвета переспелого баклажана катил перед собой старую детскую коляску. От коляски несло мочой и марихуаной. От негра, впрочем, тем же. В коляске были диски, музыка, видео. Самопально нарезанные на CD болванки сборники на любой вкус. Негра звали....
11:22  25-07-2020
: [11] [Литература]
пришёл ученик к Лао-цзы и спросил: что на уме у тигра?
да кто ж его знает - ответил учитель - сунь голову в пасть и проверь
может не люди играют в игры, а игры людьми играют
и ваще заебал ты меня своими вопросами, закрой нахуй дверь!

....
00:53  24-07-2020
: [27] [Литература]
В аквариуме жил ребёнок. Малыш с жабрами акулы и хвостом ската был лишь отчасти человеком. Родители его – люди обеспеченные, целеустремлённые, генетически правильные и психологически совместимые, загорелись идеей завести химеру, посмотрев ретро синема о морском дьяволе и ловцах жемчуга....
03:13  11-07-2020
: [9] [Литература]
Чахлые сосенки мало-помалу заигрались новыми красками. Мужичок залез на верхушку одной из них, держа топор пучками усов, дико прущих прямо из ноздрей крапыми от седин волнами. На вершине сосны мужичок учредил гнездо из зубочисток, выпрямленных скрепок, записочек с телефонами разных должностных лиц, из ниток и разноцветного мусора, что черпал из кармана широкой ладонью с грубыми заусенцами вместо пальцев....