Ты Иванов и у тебя шерсть растёт везде

Автор: Совесть Лета Ты Иванов, и у тебя шерсть растёт везде — во всех местах тела и даже на члене. Ты, конечно, чем-то похож на йети, но у него шерсть на члене не растёт, и, в отличие от него, ты короткошёрстный.

С женщинами тебе тоже страстно не везёт — они хронически отказываются впускать тебя в себя. Да и кому охота потом выковыривать твои волосы из своих пиздьёнок?

Ты пробовал находить зоофилок, ходил в зоопарк, тщательно высматривал. Но на все твои приставания обычно отвечали: «Отойди от меня, орангутанг! Полезай лучше в клетку к своим сотоварищам!»

Детство. Ты плохо, Иванов, помнил своё детство. Тебя долго и часто били. Поэтому всё как в тумане. Помнил только, что мама лысая была, и у неё вообще никаких волос не было. И даже бровей. Твой папа был как раз лысофилом, поэтому мама была для него абсолютной красавицей с нарисованными бровями.

— Расскажи мне про маму, — спрашивал у Иванова психолог.

— Мама лысою была, — отвечал Иванов и яростно чесал свою спину, которую грызли полчища блох.

Блохи. Это было сущей напастью с раннего детства. Шампуни от блох для собак или кошек никогда не помогали. Иванов уже давно смирился со своими пассажирами, только чесался лихорадочно. Порой блох разводилось так много, что они падали на бутерброд, когда Иванов протягивал к нему свою лапу — пардон, руку. Но пальцы были настолько плотно заросшие шерстью, что, наверное, всё-таки лапа.

Однажды Иванов решил бороться. Он взял машинку для стрижки, старую, с ржавыми зубцами, найденную на блошином рынке (символично), и попытался обрести новую жизнь. Включил её — она завыла, как раненый пылесос. Первые клочья шерсти падали на пол, и Иванову казалось, что вместе с ними уходит его проклятие.

Он так устал и вымотался от стрижки, что рухнул на свою же шерсть на полу и уснул на двое суток. А когда проснулся, то с ужасом обнаружил, что весь покрытый шерстью, абсолютно весь. И, при этом, она стала немного длиннее. Он снова включил машинку, но она захлебнулась, задымилась и умерла в его руках, как слабый боец, вышедший против чудовища.

Иванов посмотрел на себя в зеркало. Там стоял всё тот же он — волосатый, злой, немного жалкий и до странного живучий.

Он перестал бороться.

Он стал ходить по улицам так, будто всё в порядке. Люди оборачивались, дети плакали, собаки тянулись к нему с подозрительным интересом. А Иванов шёл, почесываясь, и думал: «Ну и пусть».

Иногда ему казалось, что блохи — его единственные верные спутники. Они не осуждали. Не убегали. Не кричали «орангутанг». Они просто жили в нём, с ним, за его счёт — как и все остальные в его жизни, только честнее.

Ты Иванов, и это твоя история.

Да, я Иванов. Но всю эту галиматью выдумали обо мне нерадивые люди. Да, я могуч и волосат. Но от женщин у меня отбоя нет — настолько их много вокруг меня и настолько их возбуждает моя крайняя волосатость. Многие женщины бросили своих мужей, чтобы быть рядом с моей волосатостью. У меня что-то вроде гарема или секты. А брошенные мужья возводят на меня напраслину, один из примеров которой я вам и привожу. Нет лучшей мне рекламы, чем антиреклама, я сказал.

Выдержка из статьи, "разоблачающей" секту Иванова: "
Иванов провозгласил себя «Первобытным Отцом». Он основал секту «Густого Покрова», и женщины, уставшие от стерильных и выбритых мужей, потянулись к нему косяками. Главный ритуал посвящения был страстным и диким: неофитки должны были раздеться донага и тереться своей нежной кожей о колючую спину Иванова, пока на их телах не оставались красные следы — «печать зверя».

В полнолуние в центре его логова совершался обряд «Священного Чеса». Иванов ложился на шкуру, а десятки женщин одновременно начинали впиваться ногтями в его густой мех, выискивая тех самых блох. Каждое насекомое, пойманное холёными дамскими пальчиками, считалось частицей его благодати. Страсть в эти моменты зашкаливала: женщины стонали, зарываясь лицами в его шкуру, вдыхая запах дикого зверя, и умоляли его о близости, не боясь больше никакой шерсти. Они боролись за право вычёсывать его даже там, где волосы были самыми жёсткими и густыми, превращая его естество в алтарь своего безумия."