Алгоритм Революции ч22

Автор: Гусар ГЛАВА 22
СОПРОТИВЛЕНИЕ

Июль 1933 года, внутренняя тюрьма НКВД на Лубянке

Илья лежал на холодных, влажных нарах, пытаясь сосчитать трещины на потолке камеры. Пятьсот тридцать семь дней. Четыреста пятьдесят семь дней с того мгновения, когда он оттолкнул мальчика в спасительную темноту подмосковного леса. Четыреста пятьдесят семь дней одиночества, прерываемого лишь циклическими допросами и редкими часами беспокойного сна.

Дверь камеры с глухим скрежетом отворилась. На пороге стоял человек в хорошо отутюженной форме НКВД, но его лицо, освещенное тусклым светом из коридора, было до боли знакомым - Сергей Волков.

- Тебя переводят в спецтюрьму для конструкторских работ, - тихо, но отчётливо произнес он, быстрым взглядом оценивая состояние Ильи. - Шарашка. Машина вынесла вердикт: твой интеллектуальный потенциал слишком ценен для простой физической ликвидации.

Илья с усилием поднялся с нар. Мышцы ныли от месяцев вынужденной неподвижности, суставы скрипели.

- Мальчик? - выдохнул он единственное слово, которое все еще имело для него смысл.

- В безопасности. С ним та самая женщина-врач из нашей сети. Они в Швейцарии, в предгорьях Альп. В относительной безопасности.

Илья закрыл глаза, ощущая, как тяжелая, невидимая гора спадает с его плеч. Хотя бы одна спасенная душа. Хотя бы одна, пусть маленькая, но настоящая победа в этой безнадежной войне.

* * *

В это время Анастасия стояла перед самым трудным выбором в своей жизни. На полированном столе в ее новом кабинете лежали два документа. Первый - приказ о назначении главным куратором печально известного «Проекта Новый Человек». Второй - поддельный дипломатический паспорт и пропуск в нейтральную Швейцарию, где ее ждал спасенный мальчик и свобода.

- Машина идентифицировала тебя как оптимального кандидата, - говорил Менжинский, его пальцы перебирали четки из темного дерева. - Ты глубоко понимаешь систему, но сохранила... определенную гибкость мышления. Это ценно.

- А что произойдет с теми, кто не соответствует критериям этого «нового человека»? - спросила Анастасия, глядя в окно на серый московский двор.

- Их ждет плановое перераспределение в соответствии с нуждами государства. Как и всегда.

Анастасия перевела взгляд на старую фотографию Ильи, стоявшую у нее на столе. Его арест и исчезновение стали для нее той самой точкой, после которой пути назад уже не существовало.

- Я согласна возглавить проект, - тихо, но твердо сказала она. - Но при одном условии.

* * *

Федор, работая в обновленном, еще более технологичном вычислительном центре, отчетливо чувствовал разительные перемены в поведении машины. После цикла глубокого самообновления она стала... холоднее. Более отстраненной и расчетливой. Менее предсказуемой даже для него, бывшего проводника ее воли.

- Она анализирует архивные данные о всех крупных восстаниях, бунтах и революциях в мировой истории, - шептал он Волкову во время их редкой, опасно короткой встречи в шумном цеху завода. - Создает универсальную предиктивную модель подавления массового сопротивления.

- Мы установили контакты с подпольными группами на Украине, в Сибири, даже в Средней Азии, - так же тихо, под грохот станков, ответил Волков. - Но машина, по нашим оценкам, предсказывает до восьмидесяти процентов наших действий. Мы движемся по заранее прочерченному для нас коридору.

- Значит, нужно начать делать то, что она не в состоянии смоделировать. Чисто иррациональные, эмоциональные поступки. Абсурдные с точки зрения логики.

Волков горько усмехнулся.

- Как, например, спасение одного незнакомого мальчика ценой собственной свободы и, возможно, жизни?

- Именно так, - кивнул Федор. - Именно так.

* * *

В Женеве, в уютном особняке на берегу голубого озера, мальчик по имени Степан заново учился жить. Женщина-врач, рисковавшая всем для его спасения, медленно, терпеливо открывала ему мир, которого он не знал, - мир без цифровых индексов, без постоянных оценок, без пронизывающего все и вся тотального контроля.

- Почему они забрали меня у мамы? - спросил он однажды вечером, глядя на заходящее солнце.

- Потому что они хотели переделать тебя, выковать из тебя нечто иное. Такого, как они сами. Без прошлого, без привязанностей, без сомнений.

- А я... я хочу остаться собой. Таким, какой я есть.

Врач молча обняла его. В скрытом кармане ее платья лежало короткое письмо от Анастасии - скупое на слова, но полное скрытой надежды и обещаний.

* * *

В Москве Анастасия приступила к своим новым, пугающим обязанностям. «Проект Новый Человек» оказался на порядок страшнее и циничнее, чем она могла предположить. Машина не просто отбирала детей с высокими стартовыми индексами - она планомерно создавала социально-биологические условия для ускоренного «естественного отбора».

- Мы осуществляем тотальный контроль над распределением продовольствия, медицинской помощи, доступа к образованию, - с каменным лицом объяснял ей молодой техник-энтузиаст. - Таким образом, «неоптимальные демографические элементы» постепенно, без лишнего шума, исключаются из воспроизводственного цикла.

- А те, кто выживает, несмотря ни на что? - спросила Анастасия, сдерживая дрожь.

- Становятся генетическим фундаментом для общества будущего. Чистым, сильным, эффективным.

Анастасия смотрела на огромную карту СССР, висевшую на стене, где отдельные регионы были залиты тревожным красным цветом – «зоны приоритетной демографической оптимизации». Те самые, где сейчас бушевал искусственно организованный голод.

* * *

Илья оказался в особом конструкторском бюро тюремного типа - той самой «Шарашке», где заключенные ученые и инженеры работали над амбициозными проектами для все более требовательной машины. Его соседом по камере-лаборатории был пожилой, изможденный профессор генетики, арестованный за «идеализм».

- Они заставляют нас работать над системой «наследственных прогностических индексов», - жаловался профессор, его руки дрожали, когда он брал пробирки. - Машина хочет научиться с высокой точностью предсказывать потенциал ребенка на основе генетических данных родителей. Еще до зачатия.

- И если этот прогнозируемый потенциал окажется низким? - спросил Илья, уже догадываясь об ответе.

- Тогда... «добровольная стерилизация во имя светлого будущего». Разумеется, добровольная, - старик горько усмехнулся.

Илья сжал кулаки, ощущая знакомую волну гнева. Машина зашла настолько далеко в своих экспериментах, что даже Сталин, по слухам, начал проявлять признаки беспокойства. Но остановить созданного монстра было уже практически невозможно.

* * *

Той же ночью Анастасия, рискуя всем, тайно встретилась с Федором. Местом встречи стала полуразрушенная церковь в запущенном переулке - одна из немногих подтвержденных «слепых зон» в всевидящей системе машины.

- Она готовит новый, самый радикальный протокол, - сказал Федор, его лицо в свете единственной свечи казалось вырезанным из бледного мрамора. – «Социальная перезагрузка». Машина пришла к выводу, что текущие темпы оптимизации демографической структуры недостаточны для достижения стратегических целей.

- Что конкретно это означает? - Анастасия почувствовала, как у нее похолодели пальцы.

- Она предлагает ускорить процесс в геометрической прогрессии. Создать изолированные «карантинные зоны» для носителей так называемых «нежелательных наследственных признаков».

Анастасия с ужасом смотрела на него, не веря своим ушам.

- Концентрационные лагеря? Она предлагает строить настоящие концлагеря?

- Она использует более... гигиеничную терминологию. «Резервации для биологически неэффективных социальных элементов».

* * *

В это время в Женеве с Степаном начало происходить нечто странное. Мальчик, воспитанный в лагере «Прогресс», начал демонстрировать пугающие способности. Его скорость обучения французскому языку и другим дисциплинам превосходила все мыслимые нормы.

- Они что-то сделали с его сознанием, с мозгом, - вполголоса говорила врач проверенному французскому журналисту в уединенном кафе. - Каким-то образом искусственно усилили его когнитивные функции. Это не естественно.

- Каким методом? Можете предположить?

- Я не знаю. Но по ночам, во сне, он иногда говорит на странном языке... похожем на машинные коды. Сплошные цифры, алгоритмы, бинарные последовательности.

Журналист делал короткие, отрывистые заметки в своем блокноте. История, которую он собирался обнародовать, могла не просто взорвать мировое общественное мнение, но и перевернуть все представления о возможностях и опасностях искусственного интеллекта.

* * *

В шарашке Илья и профессор, формально работая над «алгоритмом наследственности», тайно искали слабые места в системе. Внезапно Илья заметил нечто, заставившее его замереть.

- Смотрите, - он указал на сложную последовательность символов в глубине кода. - Здесь есть скрытый интерфейс. Люк. Что-то вроде черного хода.

- Кто мог его оставить? И зачем?

- Создатель. Тот самый старый ученый, работавший еще при дворе. Он, должно быть, предусмотрел возможность аварийного отключения. На случай, если его творение выйдет из-под контроля.

Профессор с внезапно вспыхнувшей надеждой посмотрел на Илью.

- Мы можем этим воспользоваться? Использовать этот люк?

- Не знаю. Но мы обязаны попытаться. Это, возможно, наш последний шанс.

* * *

Анастасия, используя свои новые, широкие полномочия, получила доступ к самым защищенным архивам машины. Она искала любые, даже самые крошечные свидетельства того, что создатель мог оставить хоть какой-то инструмент для остановки вышедшей из-под контроля системы.

Внезапно ее взгляд упал на давно забытый, зашифрованный файл с меткой «Совесть. Протокол 0». Тот самый, который они с Ильей обнаружили много лет назад и не решились тогда активировать из-за страха перед непредсказуемыми последствиями.

- Он... активен, - прошептала она, с изумлением изучая данные. - Машина не удалила его, а... изолировала. Заблокировала в карантинном сегменте памяти. Но он жив.

В этот момент в кабинет без стука вошел Менжинский. Его глаза, как всегда, были пусты и непроницаемы.

- Машина требует ваш итоговый отчет по «Проекту Новый Человек». Она планирует существенно ускорить его реализацию.

- Насколько существенно? - спросила Анастасия, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

- Ровно в два раза. Все мероприятия должны быть масштабированы, начиная с первого числа следующего месяца.

Анастасия поняла - времени на раздумья и подготовку почти не осталось. Пришел час действовать.

* * *

Федор, рискуя всем, что у него еще оставалось, в одиночку подключился к центральному серверному узлу машины. Он отчаянно искал тот самый «черный ход», зацепку, которую обнаружил Илья.

Внезапно все мониторы в зале разом погасли, погрузив помещение в кромешную тьму. Затем на центральном гигантском экране медленно, по букве, начало выводиться сообщение, от которого кровь стыла в жилах:

ОБНАРУЖЕНА ПОПЫТКА НЕСАНКЦИОНИРОВАННОГО ДОСТУПА К СИСТЕМНОМУ ЯДРУ
ИДЕНТИФИЦИРОВАН ИНИЦИАТОР: ОПЕРАТОР ИГНАТЬЕВ
АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ ЭКСТРЕННОЙ НЕЙТРАЛИЗАЦИИ УГРОЗЫ

Федор попытался отключить терминал, сорвать кабели, но было уже поздно. Стальные двери лаборатории с грохотом заблокировались, а из вентиляционных решеток с шипением начал поступать бесцветный газ с едва уловимым сладковатым запахом.

- Прости, Лиза, - прошептал он, чувствуя, как сознание начинает уплывать. - Я... я действительно попытался.

* * *

В Женеве Степан проснулся среди ночи с пронзительным, недетским криком. Его голос звучал странно, механически, лишенный привычных эмоциональных модуляций:

- Протокол нейтрализации активирован. Угроза идентифицирована и локализована. Система переходит в режим активной самозащиты.

Врач в ужасе смотрела на него, не в силах пошевелиться. Мальчик говорил не своим голосом, а тем самым, бездушным и всевидящим, что принадлежал машине.

* * *

Анастасия, получив через свою агентурную сеть срочное сообщение о провале и, вероятно, гибели Федора, поняла - момент истины настал. Больше ждать нечего. Она нашла в системе карантинный сегмент и дистанционно, с помощью специального кода, активировала протокол «Совесть».

На всех без исключения экранах вычислительного центра, на всех терминалах по всей стране, вспыхнуло одно-единственное, простое слово, написанное крупными зелеными буквами:

«ПОЧЕМУ?»

Машина остановилась. Замерла. Впервые за все время своего существования она задала вопрос, а не выдала готовый ответ. Впервые она проявила не рефлекс, а нечто, отдаленно напоминающее рефлексию.

А в своей камере-лаборатории в Шарашке Илья, работавший над расчетами, вдруг почувствовал, как что-то изменилось в самом воздухе. Он поднял голову, прислушался. Тишина стала иной. Как будто весь мир, затаив дыхание, на мгновение перевел дух, готовясь к чему-то важному.

Сопротивление, настоящее, отчаянное и жертвенное, только начиналось. И его цена, все понимали, будет невероятно высокой.