Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

За жизнь:: - Радужный мост

Радужный мост

Автор: Яблочный Спас
   [ принято к публикации 23:20  25-09-2011 | Щикотиллло | Просмотров: 777]
Радуга делит небо на две половинки. Первая – темная. Это чернила. Вторая, как чай с молоком — светлая. Теперь у меня вместо чая и кренделька дешевый коньяк и горькая шоколадка. А жизнь вообще чернее любых чернил, но…
Но это, поверь, не имеет никакого значения, пока существует радужный мост.

Я любуюсь им, сидя на мокрой траве. Заучивая расположение спектральных полос:
…каждый охотник желает знать, где сидит фазан, каждый охотник желает знать, где сидит фазан…
И, тяжело взмахнув крыльями, рвутся в небо обреченные птицы, а следом за ними мчат егеря в залихватских беретах. Кто может знать заранее о том, что случится пару секунд спустя? Я не Бог. Мне не дано.

Всегда мнительный, я обычно не строю планов. Жизнь давно соскользнула в пропасть, и я лечу, подставив лицо восходящим потокам, желая, чтобы все закончилось как можно быстрее.
Но, когда придет время, уверен: глаза не закрою.

***

Вечером мать позвонила, я еще толком и выпить не успел.
Умерла, — говорит, — бабушка. Ехать надо. Поедешь?
Поеду, — отвечаю. — Когда ехать то?
- Да вот с утра пораньше и поедем. Документы оформить, к попу, нотариус, собес… черти что, короче.
И пошла перечислять: сколько водки надо, на поминки кого приглашать… И правда – черти что.
Я стою, пытаюсь новость внутри устаканить. Телефон от уха убрал, а в себе размышляю, что сами придут и звать никого не надо. Любили бабку в деревне.
- Рис, — говорю, — с изюмом купить не забудь на кутью. И свечек побольше. А я, вообще-то, коньяк буду. Так что коньяка тоже купи.
- Вот сам и купи, — отчего-то озлилась мать и бросила трубку.
Вот так и стоял, катая языком такие разные, но вдруг крепко слипшиеся слова: «умерла» и «бабушка». Однако, вместо очевидного горя, в голове крутились винные этикетки и мутный стакан из древнего поставца.
Умерла и умерла. Что тут поделаешь, бывает.
Помянуть, кстати, не мешало бы.

Рука, потянувшись, достала фляжку, с хрустом свинтила жестяную пробку и поднесла горлышко к губам. Остановиться получилось только допив до конца. Нельзя мне начинать – тормозов нет, а результат, увы, предсказуем.

Ночью мне снился яблоневый сад в пепельных листьях и нависающий над деревней радужный мост. Я пытался забраться по нему до самого неба, чтобы съехать как с ледяной горки, но колени скользили, а зацепиться было не за что. Так и елозил по гладкой, переливающейся, поверхности, ни на миллиметр не двигаясь вверх, чувствуя, что вот-вот выйдет в сад бабушка, заметит, закричит страшно, и тогда не миновать мне лютой порки.
А когда силы кончились, то уселся, прислонившись спиной к радуге, в серебристую траву, и горько заплакал.
Когда я открыл глаза, подушка была мокрой. То ли от пота – душно в квартире было; отопление дали, — то ли от слез.

Я свернул с трассы на проселок, ведущий к дому, почти через сутки, уже ближе к вечеру.
Час потратили в магазине на покупку еды и водки, час у нотариуса и только попа ждать не пришлось – сразу вышел, кивнул согласно, и просто сказал – «Буду». Даже за деньги не начал, как обычно бывает.

Дом нехотя шевелил распахнутой дверью, то ли приглашая, то ли наоборот. Я наклонил голову, шагнул и замер на пороге, не решаясь пройти в хату.

Последний раз пришлось быть здесь год назад. Бабушка почти не вставала, и мать наняла сиделку: симпатичная женщина, на вид чуть за тридцать; фельдшерский диплом; ценник не задирает. В основном для того, чтобы кормить и подмывать старушку.
Я привез ее очередную зарплату и кое-что из лекарств.

Помню: прошел к бабушкиной кровати не раздеваясь.
Очень хотелось напиться, но до этого я должен был увидеть бабулю. Бодренько и фальшиво чирикнуть во здравие, коснуться губами дряблой щеки… и уйти.
Куда угодно. Хотя бы к озеру, пиная разросшийся болиголов, грея в кармане вечную флягу. Так всегда бывает – любишь человека, переживаешь за него, волнуешься. А когда приговор вынесут – начинаешь избегать, утешая себя стандартными «ну чем я могу помочь?», «кисмет», «Бог дал, Бог взял». Заливаешь горе, стыдясь паскудства.
Бабушкин разум угасал быстрее тела, и она почти никого не узнавала, глядя мутными, слепыми глазами на черные иконные доски в паутинном углу. Но когда я вошел, вдруг тихо, но отчетливо произнесла: «Внучок, приехал».
Я вздрогнул.

Около часа мы просидели бок о бок на высокой кровати: она – маленькая, усохшая, сбитые ноги в фиолетовых гематомах («Упала, когда встать ночью попыталась», — сказала сиделка), и я – худой, прокуренный, вовсе не похожий на карапуза с прутиком, гоняющего по двору цыплят. Бабушка гладила меня по голове, а я уткнулся в желтый, ромашковый халат, изо всех сил стараясь не плакать. Потом она уснула, я укрыл ее одеялом и вышел во двор. Казалось, что смерть выглядывает из-за каждого угла, прячется под скрипнувшей половицей, таится на чердаке. Выжидает.
Через год дождалась.

Вокруг гроба суетилась сиделка. Сосредоточенно стянув губы в тонкую нитку, хлопотала вокруг бабушки, что-то поправляя, застегивая и подвязывая. Увидев меня, она кивнула, и сразу попросила помочь подержать покойницу, пока она что-то поправит, застегнет или подвяжет. Чувствуя, как внутри растет ком, слепленный из похмелья, густого свечного духа и восьмичасовой борьбы с разбитым шоссе, я отступил, повернулся спиной к ее негодующему: — «Эй...», — и побежал, на ходу вырывая застрявшую флягу. Позади меня хлопнула дверь, и крик сразу стих. Видимо, пришла мать.
Вечно стыдливая тень, мое альтер эго, заметалось в поисках укромного уголка.
«Куда, — заскреблось голодным зверьком, — Куда же пойдем»?
Иногда, мне доставляет удовольствие мучить его, вынуждая дергаться внутри, страдать. Мазох был бы в восторге, что говорить… Но не сейчас.
- Неважно – среагировал я почти мгновенно, — Хоть бы и вниз.
И мы дружно пошагали вниз, к озеру.

В отличие от города, здесь вторую неделю шел дождь, и вода стояла высоко, затопив кладку. Вплотную к ржавому столбу, вбитому в метре от берега. Кусты вокруг были сплошь завешены осенней паутиной, и мне представилось вдруг, как выглянет солнце, засверкает серебряная канитель с изумрудными каплями, превратив серую акварель в хрустальную сказку. Сентябрь… Дойдет ли бабье лето сюда?

Уложив полчаса в три глотка и пригоршню воспоминаний, я побрел к дому.
Фельдшерица курила на крыльце, иногда вытягивая руку под дождь, чтобы стряхнуть пепел. Я подошел и молча встал рядом. Быстро темнело. Мир в сумерках окончательно выцвел. Сделался плоским, бесшумным, стал пропадать, закручивая дым сигареты в спираль.
Наверное, меня шатнуло – я навалился на сиделку, и она выронила от неожиданности окурок.
- Вам плохо, что ли? — сильные пальцы обхватили локоть, поддержали, не дали упасть.
- Извините, просто устал.
Я сморгнул с глаз серую пелену, и все вернулось на место: ливень барабанил по крыше, звенел цинковый водосток, ветер рвал с яблонь последние листья.
- Может, выпьем? – женщины редко предлагают мне выпить. Наверное, просто не успевают.
Я только кивнул.

Смерть, побывавшая здесь недавно, сделала нас причастными к великой человечьей тайне. Сблизила, превратив из абсолютно чужих друг другу людей в соучастников мрачного торжества, игроков в одинаковых майках, команду.
- А удобно? – мне подумалось вдруг, что вот так, запросто, распивать над гробом чересчур цинично, хотя…
Пивали и в более странных местах.
- Вы ведь в своем доме. А матушка ваша к соседке пошла, ночевать там будет. Просила передать, что поп к полудню обещался.
Она решительно дернула дверь, а потом, уже на пороге, обернулась: Мертвым, им все равно… Пойдемте.
Скрип петель походил на плач.

Круглую, в потолок, печь в дальней комнате бабушка почему-то называла галанкой, хотя к изразцовой голландской она никакого отношения не имела: была усажена в железный футляр для большего тепла и обвязана толстым проволочным жгутом, то ли от перекоса, то ли еще от чего. Топили ее по осени два раза, утром и вечером, но даже тогда ночью под одеяло вползала стынь.
Сейчас в той комнате стоял гроб, и сквозь неплотно прикрытую дверь тянуло холодом.

Пока дипломированная сиделка резала колбасу и, шепотом чертыхаясь, вытягивала из банки соленые огурцы, я набрался смелости и заглянул в темную щель.

Домовина в белом чехле парила, как облако, отраженное в омуте. Лаковый образ мерцал над свечкой, пахло воском и чем-то приторно сладким, неприятным, чужим. Внезапно я вспомнил, как пару лет назад ходил на опознание погибшего друга, и отшатнулся, плотно прикрыв створку. Живые мы разные. Смерть стирает отличия, и запах для всех одинаков.

Мы помянули бабушку как положено – молча. Торопясь заглушить липкий страх и отвращение, я быстро повторил, а потом, не обращая внимания на удивленно заломленную бровь собутыльницы, разом махнул третью.
- Наверное, я понимаю. – она осторожно отпила, и поставила рюмку на стол, — Знаете, я ведь почти год с ней была…
- Я — тридцать пять, — ночной мотылек бил крылом по оконным стеклам. — Хотя, наверное, тридцать четыре. Последний год вы за меня вахту несли, так ведь?
Она улыбнулась, и стянула с головы платок. Коротенькое каре мигом превратило ее в совсем молодую, курносую девчонку.
- Похоже, что так.

Мне патологически не везет с женщинами.
– «Вот и сейчас, — думал я, пытаясь нащупать под столом сумку, в которой помимо всего прочего, лежали три бутылки Арарата, — нашлась симпатичная, даже выпиваем вместе, и на тебе: в соседней комнате — труп».
Самое главное, что я в упор не помнил, как зовут мою даму.
- Простите меня, конечно, — я достал коньяк, старательно равнодушно поставил его на стол,- Но предлагаю на «ты». Без церемоний, так сказать, – и протянул руку: — Сергей.
- Ника, – она коснулась кончиками пальцев моей ладони. – Вероника вообще-то, но Ника короче.
- Извиняешься?
- От чего же. Не я ведь придумала. К тому же я помню, как тебя зовут.

Мотылек влетел под сиреневый абажур, и теперь старательно убивался, подлетая все ближе к стеклянному солнцу. Пьяная нежность пришла из пузатой бутылки, спустилась с ситцевых занавесок, выскользнула из дымохода.
Ника, Ника… Впрочем, почему бы и нет.
Пробка со скрипом вылезла из второй, а я продолжал слушать.

Она говорила со мной, как на исповеди: о летчике-муже, сгоревшем в Ачхой-Мартане; отнятой комнате и бегстве в город; тесном борделе, где за клиента платили треть. Как она радовалась, когда удалось, наконец, устроиться в хоспис: – «простой санитаркой, но это же счастье, веришь?».
Я верил – пусть говорит. Такое вряд ли расскажешь тому, на кого строишь планы.
Как ни странно, это успокаивало. Придавало уверенности. Никто никому ничем не обязан, встреча – случайна, разговор короток.
«Я не хочу спрашивать, как умирала старушка. Не хочу. Знать. Об этом. Слышишь?»
Мотылек неподвижно лежал на полу. Завтра его подгоревшие крылья превратятся в пыль под ногами гостей.

- … а потом проснулась оттого, что она стонала. Непрерывно. Я встала, подошла посмотреть, а она захрипела, страшно так, словно не она вовсе. И вдруг отчетливо: «Подвинься, Сережа». Я подумала сначала, причем тут ты, а потом поняла, что это она про мужа, наверное. У тебя ведь деда Сергеем звали?
Я согласно кивнул. Мы стояли на крыльце, и смотрели, как мелкие капли летят сквозь фиолетовый конус уличного фонаря.
- Я – к выключателю. Думала свет включить, помочь: у меня нитроглицерин под рукой всегда, корвалол… Кнопку давлю – ничего. Лампочка перегорела. Пока я туда-сюда: за лампочкой в шкаф, меняла на ощупь – тихо стало. Свет включаю, а она… все.

Вероника прижалась к моему плечу, и даже сквозь телогрейку я ощутил, как женщину бьет дрожь.
Особо не задумываясь, я обнял ее и крепко прижал к себе.
- Не нужно этого, Ника. Успокойся. Ну, все. Все. Хватит.
Внезапно, она развернулась. Ее глаза широко раскрылись и…

Ну, да, именно так все и случилось: и мои руки на хрупких плечах, и запрокинутое лицо, и приоткрытые губы...
Что оставалось мне делать?
А ведь и правда, что?

Мы отыскали друг друга под тяжестью ватного одеяла, в разбросанных островах подушек, в лабиринтах скомканных простыней. Простуженный дом плыл в темноте, поворачивая вместе с планетой к зиме. Укрыв нас от непогоды, он стал в эту ночь микрокосмом, крохотной Вселенной, в которой с одной стороны скрипела панцирной сеткой любовь и жизнь, а с другой смерть медленно превращала плоть в тлен.
И где-то в непостижимой дали, скользила по радужной реке утлая деревянная лодка.
«Прости меня, бабушка. До встречи».

Мать разбудила в семь.
Ровно гудела печь; по хате тянуло рисовым паром – варили кутью; нож танцевал самбу на деревянной доске.
- Одевайся, люди придут сейчас.
- А мне что делать? – похмелья не было, да и не могло быть. Какое еще похмелье? Пара часов всего прошла, как крайнюю выпил – рано.
- На кладбище иди. Проверишь, что да как, расплатишься и домой. В двенадцать отпевать начнем. Не напейся только раньше времени, прошу.
Она умоляюще посмотрела на меня: брови домиком, отчетливая седина в собранных на затылке волосах…

В сенях я столкнулся с Никой. Она робко улыбнулась, но я быстро сказал:
- Я на кладбище. Приду через час, поговорим, – и выскочил под дождь.
Только одолев полпути, увязая по щиколотку в размытой колее, пару раз провалившись по колено в залитые водой ямы, я вспомнил, что так и не спросил, когда она уезжает.

Кладбище прилипло к пригорку беспорядком косых крестов и низеньких памятников. Березовая рощица облетела, и сквозь прозрачную суету тонких ветвей были отчетливо видны вороньи гнезда.

Я шел, лавируя между надгробий, отводя рукой боярышниковые прутья, прислушиваясь к тишине, – «неужели докопали?», — и вдруг оказался перед вывороченными из земли комьями глины, и ссыпанной отдельно кучей песка. Никого не увидев, присел на низенькую скамейку.

Наш участок, сельский пантеон, так сказать, состоял из двух памятников, креста из погнутой арматуры и раскидистого куста сирени, теснившихся сейчас по краям уродливой ямы.
Прадед, прабабка, и, наконец, дождавшийся дед.
Воровато оглянувшись, я достал из кармана бутылку, и, сжав в кулаке тонкое горлышко, сорвал жестяную бескозырку.
- Эй-эй! Мил- человек! Погоди, погоди чуток, прошу! – из могилы показалась взъерошенная голова. На загорелом лице лихорадочно блестели покрасневшие глаза.
– Руку то подай, ну… Серега??

Мы спрятались от дождя под мостом, недалеко от кладбища, вглядываясь в причудливые водовороты. Вниз по реке уплывали смытые высокой водой сучья, обрывки газет, камышовые острова.
- Понимаешь, — говорил он, сжимая хлебную корку, — Вот и я жду. Не сегодня, так завтра. Но что скоро совсем – чувствую. Надоело все. Устал. Водка — и та поперек глотки стоит. Веришь, нет?
- Верю, Мишка — отвечал я, вглядываясь в родное лицо, — Верю. Та же хрень, братишка. Та же хрень…

Мы знали друг друга с голозадого детства. С первых чинариков, обжигающих губы за совхозным амбаром. С первых ершей, выловленных на самодельные удочки в озере, тогда еще бывшем для нас океаном. С первой, украденной у отца, бутылки портвейна.
Деля на двоих сеновал над моим сараем, мы разделили по-братски и пьяную Ленку, имевшую глупость поддаться на наш гитарный дуэт. Впрочем, она не обиделась.
- Отмучилась, значит…
- Угу. Отмучилась.
- Ну, что ж, тогда — Царствие ей Небесное.

Когда он вернулся из армии, я уже уехал в город. Так вышло, что ему пришлось разводить ингушей и озверевших осетин под Владиком, а мне – учиться трясти ларечных барыг.
Я звал его в город, обещал устроить. Он отказался. Один раз, второй… Потом перестал писать. Да и я, признаюсь, не искал встречи.

- Пойдем, братишка, отпевать скоро будут, успеть бы.
- Ну, на посошок, и двинули.
Мы шли по пустому шоссе, и ветер, отрывая прилипшие к асфальту листья, швырял их в лицо. Ветер… Ветер? Небо над лесом побледнело, а далеко, у самого горизонта, показался край две недели тянувшегося через область циклона.
- Серега, смотри! Дождь кончается!
- Вижу, братан… Слава Богу. Поднажмем давай, вон и поп едет.
- Слушай, ты иди. Мне тут еще забежать надо кое-куда. Иди, иди – не стой.
Он повернулся, и быстро пошел в сторону сельпо.
- Деньги возьми! – крикнул я вслед, но Мишка только постучал по голове, словно говоря, — «Какие деньги, браток, все путем», — и скрылся за вросшим в землю сараем.
Даже не оглянулся. Вот, зараза.

Вокруг дома толпились старухи. В черных платках, они смахивали на воронью стаю, и я чуть было не крикнул: — «Кышь!». Тракторист подогнал ржавый «Беларусь», запряженный в железные дроги, к самому крыльцу; поп о чем-то беседовал с матерью, укоризненно поглядывая в мою сторону… — пейзаж засасывал, как воронка, и мир снова медленно закружился вокруг меня. Я беспомощно оглянулся, пытаясь отыскать Нику, но ее нигде не было видно.

Поп отпевал, лицом торжественен и строг. После «приидите, последнее целование дадим, братие...», я склонился над бабушкой, и незаметно ссыпал в гроб серебро — пару старых цепочек и крестик. Мне всегда казалось, что Харон достоин большего, чем медяки в глазах.

- Заплатил за яму? – мать, недовольно поджав губы, шла к дверям, но около меня задержалась, и я протянул ей скомканные рубли.
- Не взял. Друг копал. Посидели вместе немного, вот и…
- Твоих дружков за пьянку давно вперед ногами свезли. Кто хоть?
- Мишка. Да ты ж помнить должна! Письма мне писал еще.
Мать с подозрением заглянула в мои глаза, словно желая убедиться, что все в порядке.
- Катькин сын? Так он же… — тут она наклонилась ближе, и, видимо уловив амбре, плюнула в сердцах. А вокруг нас уже толкались спешащие к выходу траурные старухи.

Укрытый еловыми лапами гроб медленно плыл в остатках дождя на старом прицепе со снятым бортом. Втихаря махнувший сотку тракторист, временами торжественно жал на гудок, и тоскливый плач летел над дорогой. И вдруг я понял, что мне нужна Ника.

Мать шла рядом, старательно отворачивая лицо, и явно не была расположена отвечать на вопросы.

- Ма, где сиделка?
- Вероника то? Поехала. А что такое?
- Как поехала? Когда? Куда поехала?
- На станцию поехала. Пока ты с дружками жрал. Если повезло с билетом, то сидит в поезде. Что, понравилась? А раньше где был? Все упустишь, все пропьешь. Уйди с глаз моих… В такой день… а-а!
Махнув рукой, она ускорила шаг, и дальше, до самого кладбища, двигались порознь.

«Прав был братишка — отжили мы свое. Кто сгорел, а кто — стлел окурком», — мокрая веревка скользила в руках, но гроб, как влитой, лег на место: в полутора метрах от первых кустов, желтой осенней травы, улетающих птиц и меня.
«Не хочу никуда уезжать», — песочная горсть утекает сквозь пальцы, вторая, еще…
- Я не пойду на поминки, мать. Не могу. Прости.
Может быть та, что вчера просто была со мной, и есть упущенный шанс?

Кладбище находилось в створе петляющей в гору дороги. В детстве мы ходили по ней на станцию. Затемно, чтобы успеть на утренний дизель к райцентру. Ночью, с вершины, озеро так похоже на чашу, до краев наполненную звездным портвейном. И только метеорные искорки в глубине…

Дождь уходил, оставляя за собой мутные ручьи, мертвые листья, холод, пустоту, боль. Ах, осень, осень… Всех заберешь потихоньку. Всех отнимешь. Будь же ты проклят, последний сезон. Мишка пропал куда-то. И Ника уехала.
Присев на первый попавшийся холмик, я прислонился спиной к кресту – теперь, для того, чтобы меня поднять, потребуется кран. Пустая бутылка выскользнула из-под руки; глухо звеня, прокатилась по склону; утихла в кустах – до ночи не встану. Буду бабку поминать, да себя жалеть, непутевого.
Сзади кольнуло острым, и, развернувшись, я оказался лицом к лицу с Мишкой – плоским; двуцветным; загнанным в исцарапанную эмаль.

***

Клонило в сон. Ветер усилился, небо над головой треснуло, в голубую прореху выглянуло бледное солнце. И в ту же секунду встала радуга над горой продолженьем дороги, а ровно на полпути показалась маленькая фигурка. Я прикрыл глаза. Потом снова открыл.
Фигурка стала ближе. Теперь можно было рассмотреть, как она осторожно скользит по размокшему проселку.
Ника спускалась ко мне. По радужному мосту. Оттуда, куда я так и не смог забраться. Ни наяву, ни во сне.
Встать, выйти к дороге, махнуть рукой… Да куда мне, пьяному вусмерть, в щи, вдрабадан.
Одна надежда – раз идет мимо, зайдет к могиле.
Прости, осень. Может быть, я ошибся.

Осторожно поставив на мокрую траву сумку, она замерла на секунду, а потом улыбнулась.
- Ника, Никушка, я пьян как кучер… Прости меня, не успел я, а когда успел, ты ушла… Бормотал я что-то бессвязное до тех пор, пока она не подошла совсем близко, опустилась рядом, обняла, прижалась.
- Дурачок ты, дурачок… — гладила по голове, шепча в мокрый затылок, — Дурачок ты мой, дурачок…

И повисла над нами, от края до края Великого неба семицветная лента, невесомая и прозрачная.
Замелькали вокруг, сливаясь в черные полосы, березьи крапинки. Ее лицо, родное уже, но отчего-то тревожное, превратилось в туманное облако, впихнули в уши ватные комья, и наступила ночь.
Нет, нет – ничего страшного. Просто я заснул.

Ника до сих пор злится, когда вспоминает, как держала мою голову на коленях до самого вечера, пока не пришла мать.
- Знаешь, — когда устает сердиться, она задумчиво смотрит в окно — я в чудеса не верю, но как можно объяснить, что все время пока ты спал, над нами висела радуга? Не понимаю.
Честно сказать, я тоже. Все, что помню, это Мишкин надгробный портрет, и радужный мост над горой. Поэтому молчу, про себя повторяя:
…каждый охотник желает знать, каждый охотник желает знать…
Как Отче наш. Как молитву. И верю, что сумею пройти там, где мчатся небесные егеря, пытаясь догнать убегающий ливень.





Теги:





2


Комментарии

#0 04:21  26-09-2011Щикотиллло    
автор, НАСКОЛЬКО твоя проза лучше стихов!
#1 08:55  26-09-2011Шизоff    
во, закруглил по уму
класс езды по радуге, да
док, а чо не литература? она самая ведь…
#2 08:58  26-09-2011danger    
за душу берёт, понравилось… очень.
#3 09:32  26-09-2011Шизоff    
беру свои слова назад. то, что это литература и так понятно. но в контексте рассказа — рубрика прямо в яблочко
рассказ конкретно *за жизнь*
#4 09:46  26-09-2011Шизоff    
про смерть, но за жизнь.
вот так.
#5 10:16  26-09-2011Голем    
кстате, отличный стих, тока в прозе, ггг
черти что — это видимо черт-те что
«свернул… почти через сутки» — не очень точно
шызоф и спас, два поэта прозы...
был еще нжжп — жаль что весь вышел
#6 10:26  26-09-2011дервиш махмуд    
тоже понравилось. грустный рассказ.
#7 10:42  26-09-2011hemof    
Хорошо. Понравилось.
#8 11:06  26-09-2011SwordFire    
Очень
#9 11:44  26-09-2011Красная_Литера_А    
вот когда я читаю Спаса, отчего-то жизнь уж не кажется таким говном.
действительно поэзия.
#10 11:46  26-09-2011Шизоff    
ай, да непиздикаты гвоздика
#11 11:46  26-09-2011Красная_Литера_А    
ви эта мне?!
#12 11:47  26-09-2011Шизоff    
ну а кому я могу так с душой, ну
#13 11:49  26-09-2011Красная_Литера_А    
чойта я сразу и пиздю?! ну не могу же я пиздеть в 100% случаев? я просто прониклась и немного поплакала. сейчас мне полегчало и вроде радужно на душе. пойду березку обниму.
#14 11:50  26-09-2011Шизоff    
лучше на пенёк присядь. несколько раз и с чувством.
#15 11:54  26-09-2011Красная_Литера_А    
мммм… а это мне поможет узреть единорога срущего радугой? очень нужно
#16 11:55  26-09-2011Шева    
Очень сильная вещь. И с рубреками Антон правильно протолковал. Единственное, чуток резануло: /Нельзя мне начинать – тормозов нет, а результат, увы, предсказуем/ — почти прямо из Довлатова.

#17 12:03  26-09-2011Шизоff    
Саша, узреть эту хуйню тебе поможет только неделя запоя в моей компании.
Шева, тут просто подсознательный плагиат, искренне всё у обоих. Хотя я резултат поменял бы на финал. Звучит ярче.
#18 12:08  26-09-2011Яблочный Спас    
Док — спасибо за рубрику и оценку.
УЛ сенкью — пропустил.
Шева спасибо. нащщот фразы — вкурсе, да. сознательно оставил так.
Александра — жызнь и так говно, надож штоб хоть надежда была ггг

Благодарю всех.

#19 12:10  26-09-2011Яблочный Спас    
Кисну на финалах, Антон, угу
#20 12:11  26-09-2011Шизоff    
по-моему финал удачный. егеря в кассу.
#21 12:12  26-09-2011Шизоff    
а, блять, вот ты про что… гыы
не, просто слово покруглее
#22 12:22  26-09-2011Горец    
Прочту на свежую голову, сейчас на работеЖ))) Но начало хорошое, подбадривает.
#23 13:18  26-09-2011Гельмут    
так понравилось, что не знаю што и написать.
заебись короче. и выпивание это вороватое.., да всё вмасть.
отчень.
#24 13:23  26-09-2011Шизоff    
я бы этого человека рикамендом побаловал, вот ей богу не вру.
очень сделанная вещь в хорошем смысле.
#25 13:35  26-09-2011castingbyme*    
очень понравился рассказ. Настроение передано на все 150 процентов.
#26 14:57  26-09-2011Ящер Арафат    
Спас порадовал.
#27 15:05  26-09-2011Швейк ™    
 Поддержу писателя с изящными ногами. 
#28 15:14  26-09-2011Шева    
Присоединюсь к Шизоffу 13:23 26-09-2011
#29 15:19  26-09-2011castingbyme*    
чтоб не выглядело, будто это питерская мафия своего выдвигает, тоже приплюсую за рикаменд
#30 15:20  26-09-2011метеорит    
мощно, и не без сентиментальности.
тока насчёт Мишки не совсем понял. если он умер в тот же день, тогда как успели похоронить и даже эмалевый портрет прицепить к кресту. или раньше? а у героя просто белочка была у ямы
#31 18:46  26-09-2011Khristoff    
Великолепно!

Рекомендовано — однозначно.

Один только момент: про тормозов нет — сам додумал или всеш-таки уДовлатова спизидил?

«Мотор у меня хороший, тормозов нет» (с)

Но это мелочи, разумеется.
#32 19:10  26-09-2011Гельмут    
ребята «тормозов нет» это настолько расхежее выражение, что даже авторство Довлатова здесь под вопросом. сто лет этому выражению.
#33 19:11  26-09-2011Гельмут    
хо*
#34 19:16  26-09-2011Шева    
Khristoff: зачти камент афтара 12:08 26-09-2011 — ответ. А у Довлатова, по-моему, все-таки вот так: Я, когда выпью, что самосвал без тормозов — не остановишь.
#35 19:40  26-09-2011Atlas    
Озлился я, кругом сгущается тоска и безнадега, а ты талантливо подбрасываешь в этот ад, что называется жизнью, свежих угольков…
#36 19:53  26-09-2011[B_O_T]anik    
Чота тоже бабушку вспомнил. А как не вспомнить? Спасибо, автор, чо уш
#37 20:23  26-09-2011Khristoff    
Шева 19:16 26-09-2011

Не заметил.

Как у Довлатова точно не помню, верю твоей памяти.

Кстати, товарищи, ему ведь 70 исполнилось бы на днях?
#38 20:31  26-09-2011Дмитрий Перов    
Это Нетленка (Рекомендовано)

Спасибо, Спас. Этот рассказ меня неподецки зацепил.
Шедеврально. Песня и поэзия.
#39 21:18  26-09-2011Oneson    
извините за расхожий коммент, но это ахуительно. я читал.
#40 23:55  26-09-2011Петя Шнякин     
Охуенно, Спас!
Заставил ты меня вспомнить..
Первого декабря 1986 года ловили мы с раменскими пацанами рыбу подъёмниками, где-то под Жуковским, там начинались Раменские Луга. Ночью. Браконьерили, конечно… И речка была неглубокая, но не замерзала даже зимой полностью… выбрал я себе место, ловлю — чуть не каждый заброс — караси, белые, но под полкило каждый. У меня кан на двадцать килограммов уже полный почти. Время где-то час ночи и вдруг я слышу голос жены:
- Петя!
Я не понял, как она туда добраться смогла. Но сразу подумалось.
- Мать умерла?
- Да. Ты перебирайся на мою сторону, не спеши..
Я шёл по единственному броду, зачем-то тащил кан с карасями. Что с ними делать-то? Когда вышел на берег, Марина сказала, что два часа назад заходил отец и просил найти меня. Она взяла частника и приехала, хотя найти меня там было практически невозможно.
Мы пошли пешком, километров двадцать где-то. Случайно остановили копейку, владелец которой имел где-то недалеко участок в шесть соток. Деньги, что он запросил, были приличными, с собой у нас не было такой суммы, но я сказал, что отдам бабки в Удельной. Карасей тоже ему подарил. Самая грустная ночь в моей жизни..
#41 01:28  27-09-2011Медвежуть    
Спасибо, дружище! Прекрасный текст. Как я давно хотел: сюжетт вроде жизненный, а с элементами и замечательный слог, но без витиеватостей. Та самая За жизнь, что посильнее ста Литератур. А чем не Рекоменд? За песдатое настроение от прочитанного и по совокупности заслуг. Уважаемая Редакция, а?
#42 10:19  27-09-2011Шева    
Ну и Петя, конечно, рассказал. Не уступает.
#43 13:30  27-09-2011Яблочный Спас    
Спасибо всем

Пете респект за камент, грустно да.
#44 13:32  27-09-2011Григорий Перельман    
у меня вчера у матери в течении часа скакануло давление до 256, потом резко упало до 80, потом устаканилось. но радуга у меня в башке расцвела пышным цветом за этот час.
#45 13:34  27-09-2011Яблочный Спас    
осень, Антон, время весьма хуевое для гипертоников...
дай Бог маме здоровья твоей
#46 13:35  27-09-2011Григорий Перельман    
спасибо, надеюсь не выдаст
#47 14:32  27-09-2011дважды Гумберт    
собрался мозгом и прочол. грустно фсе это и глупо — привязанность к местам. лучше быть космополитым. расказ конечно супер
#48 14:37  27-09-2011Яблочный Спас    
ДГ прочухал тему.
Я кстате раньше так тоже думал — а вот не помню с какого времени стало цеплять. Наверное все это очень индивидуально.

Спасибо, Гумберт.
#49 17:29  27-09-2011Тоша Кракатау    
Поддерживаю рекоменд, хотя настроение рассказа осуждаю.
#50 11:28  29-09-2011shenik    
отлично! за душу берет )
#51 14:35  02-10-2011Валерий Алябьев    
Хорошо!
#52 03:29  06-11-2011Лев Рыжков    
Не за рекаменд. Там уже что получше от автора лежит. А от этого алкогольно-кладбищенского трип-хопа чота смурняки на душе заводятся.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
11:51  08-12-2016
: [5] [За жизнь]
Дай мне сил до суши догрести,
не суди пока излишне строго,
отдали мой час ещё немного.
Умоляю Господи, прости.

На Суде потом за всё спроси,
за грехи, неверие и слабость,
а сейчас свою яви мне жалость
и пока живой, прошу, спаси....
16:58  01-12-2016
: [21] [За жизнь]
Ты вознеслась.
Прощай.
Не поминай.
Прости мои нелепые ужимки.
Мы были друг для друга невидимки.
Осталась невидимкой ты одна.
Раз кто-то там внезапно предпочел
(Всё также криворуко милосерден),
Что мне еще бродить по этой тверди,
Я буду помнить наше «ниочем»....
23:36  30-11-2016
: [59] [За жизнь]
...
Действительность такова,
что ты по утрам себя собираешь едва,
словно конструктор "Lego" матерясь и ворча.
Легко не дается матчасть.

Действительность такова,
что любая прямая отныне стала крива.
Иллюзия мира на ладони реальности стала мертва,
но с выводом ты не спеши,
а дослушай сперва....
18:08  24-11-2016
: [17] [За жизнь]
Ночь улыбается мне полумесяцем,
Чавкают боты по снежному месиву,
На фонаре от безделья повесился
Свет.

Кот захрапел, обожравшись минтаинкой,
Снится ему персиянка с завалинки,
И улыбается добрый и старенький
Дед.

Чайник на печке парит и волнуется....