Важное
Разделы
Поиск в креативах


Прочее

Кино и театр:: - Путешествие вновь (часть четвертая, 1 - 3)

Путешествие вновь (часть четвертая, 1 - 3)

Автор: Крокодилдо
   [ принято к публикации 09:02  01-05-2020 | Антон Чижов | Просмотров: 133]
Часть четвертая

1
Тук-тук. Тук-тук-тук. Тук. Я люблю эти звуки. Железные, звонкие. Клацанье клавиш пишущей машинки. Резкое, с оттенком тревожности, а вместе с тем – приятное. Да что там «приятное» – необходимое. Сочинительство – недуг пострашнее испанки.
Первая рукопись моя, opus magnum , завершена и обтянута синей парчой. Весь жизненный путь от рождения и до суда. Переписан, заново пережит и отредактирован. Что вышло у меня? Документальная повесть? Авантюрный роман? Не знаю. Да пусть их – термины да ярлыки. Главное, что я смог. И даже украсил поля чернильными рисунками и виньетками – вполне в пушкинском духе. Нет, я отнюдь не сравниваю себя с Александром-свет-Сергеевичем. Mania grandiosa – не моя болезнь. Но все же, поставив последнюю точку, я почувствовал себя ай-да-сукиным-сыном, ганнибаловым прапраправнуком.
Книга стоит на полке, рядом с дорогим моему сердцу брик-а-браком: засохшей веточкой флер-д-оранжа с Вериного подвенечного платья, наградными золотыми часами с гравировкой «За пролетарскую отвагу», кольтом Мокроусова, портсигаром Врангеля. Здесь же – неполный набор из пяти мавританских дега, едва не стоивших мне головы.
Перестать писать я уже не могу. И вот, заказав по каталогу пишущую машинку «Корона», продолжаю радовать себя искусством словесности. Вбиваю черные буквы в белые, вкусно пахнущие листы. Фиксирую размышления, делюсь наблюдениями, но в основном – жалуюсь. Я твёрдо убежден, что в основе любого литературного опыта лежит именно желание пожаловаться на несправедливость этого худшего из миров. Уловить код Weltschmerz , расшифровать внутри себя, и сохранить на бумаге. Вот и вся недолга.
Однако я забежал вперед. Итак, сейчас 1927 год. Я снова сменил имя, украсив его купленным титулом графа. Из этого легко сделать вывод: денег у меня по-прежнему избыточно много. Относительно морального права именоваться графом Самеди: это не блажь и не снобизм. Древняя кровь позволяет мне рассчитывать и на большее, так что в некотором роде это лишь восстановление исторической справедливости.
Живу я в милой, тихой Черногории. О том, как и почему я здесь очутился – ниже. А пока, прежде чем закрыть пишущую машинку, я с удовольствием оглядываю кабинет. Просторный, но не слишком, не в ущерб уюту. Стены обшиты ясенем, всегда любил его светлую и теплую древесину. Дубовый письменный стол сделан на заказ. Антиквариатом сей предмет мебели быть не может ни при каких условиях. Я не желаю работать за столом, пропитанным чужими идеями и мечтами. Помимо любимой «Короны» здесь бронзовая лампа с абажуром цвета шоколада, малахитовая чернильница в форме глобуса, пресс-папье из обсидиана. Сижу я в удобнейшем кожаном кресле, специально доставленном из Америки. Не стоит недооценивать важность данного предмета мебели: когда седалищу комфортно – и в голове порядок. На обоих окнах полотняные жалюзи в китайском стиле. Гардин я не люблю, они собирают пыль и придают помещению мрачность. У правой стены – небольшой бар и палисандровый ящик для хранения сигар. Настоящее чудо: внутри поддерживаются постоянная температура и влажность. Конструкция Гилеля Давидова, отличное изобретение. Книжный шкаф и радиаторы: к черту все эти камины и прочие малоэффективные горелки: только центральное отопление на масле. Тепло, надежно, а зима на Балканах промозглая. Из украшений – две гравюры. Тут следует сказать особо: я не любитель гобеленов, эстампов, картин и прочего в таком духе. То есть я вполне понимаю людей, скупающих материальное искусство в целях надежного помещения капиталов. Сам об этом подумывал, и даже недавно приценивался к какому-то пейзажу Дега. Однако затем мой внутренний эстетический цензор взял верх над финансистом. Что же касается моих гравюр: «Блохи» Блейка и «Меланхолии» Дюрера – так это любовь. Увидев их, я испытал это мистическое и подзабытое чувство. Переплатил кучу денег, но – купил. Не мог не купить.
Вообще дом мой едва ли походит на жилище миллионера. Я поселился в здании старого элеватора с разобранными силосными корпусами. Дал ему ремонт, перестроив внутри капитально, и оснастив всеми современными удобствами и хитрейшими бытовыми приспособлениями. Территорию охраняют Камо и Лазо – злобные поджарые доберманы. Помимо стандартной сигнализации имеются скрытые капканы, приводимые в действие механизмами, работающими от собственного дизельного генератора: я не намерен ставить жизнь свою в зависимость от хозяйственных (и весьма необязательных) служб Черногории. К дому пристроена небольшая оранжерея. Это не прихоть, но необходимость: там выращиваются лилии.
Изнутри толстые каменные стены окрашены в серый цвет, мебель в передней самая незатейливая, лампы внешним видом напоминают прожекторы, а таких стандартных атрибутов благополучия и роскоши как ковры, вазы, торшеры, и прочие финтифлюшки нет вовсе. В этом смысле мой дом – полная противоположность нашей болшевской усадьбы, полной традиционных символов славянского благополучия: гонга, бронзовым басом звавшего к обеду, огромной печи, изукрашенной дорогими изразцами и рукодельных кружевных занавесок.
Единственная приметная вещь – двухметровые песочные часы в гостиной, отмеряющие время целыми сутками. Заведено, что два глухонемых лакея (все слуги в доме, за исключением седовласого «кастеляна», как я прозвал эконома, были глухонемыми) сначала переворачивают их ровно в 8 утра, а уж затем один из них направляется на второй этаж, будить меня. В обстановке спальни я также довольствуюсь минимализмом, граничащим с аскезой. Огромная кровать представляет собой металлическую плиту на массивных чугунных тумбах, и выглядит скорее элементом сталелитейного цеха, нежели местом отдыха миллионера. Матрац, впрочем, шикарный: сделанный из кожи и каучука он каждый вечер наполняется морской водой, летом – холодной, зимой – подогретой.
Гостевые спальни похожи на арестантские камеры. Нетрудно догадаться, что посетителей я не жалую. Американская пословица, что-де гости и рыба тухнут на третий день, в моей редакции звучит как: гости всегда заявляются уже протухшими. А станет ли здравомыслящий человек держать в своем доме тухлятину? То-то и оно!
Изначально, я намеревался приобрести под жилье, выгоревшую после попадания молнии и потому заброшенную, церковь, но многомудрый разведчик Рябинин убедил меня не делать этого, дабы не портить отношения с местным населением. Черногория оказалась истинно православной страной. Россия же, взявшая арлекинский псевдоним «Ресефесере», быстро скинула жавшие ей белые христианские одежды, явив миру свою атеистическую наготу под грязным исподним язычества. В Советской России церквы не продавали – отдавали! Под склад, клуб или нужник. Дело, конечно, хозяйское. Только вот вопросик: а где же была она – хваленая и омытая слезками богобоязненность мужичка русского? Та самая, воспеваемая гундосыми придворными философами? «Православие», – бубнили под водочку одни. «Самодержавие», – тискали смазливых банщиков другие. «Народность», – и все вместе они нюхали эфир. Вот и вышло, что вышло. Раз – и квас. Полагаю, это ещё не конец. Ещё не проявила себя нутряная азиатчина: и на бесплодной красной земле прорастут зеленые и жизнестойкие побеги магометанства.

2
Я боюсь фотокарточек. На них я запечатлен юным и счастливым. Видеть себя таким сейчас, сожалея о невозможном и травиться желчью невозвратимого? Уж лучше изорвать. Нет, я ещё не стар, но… Словом, ярмарка уже прошла, пора возвращаться.
А вот синематограф безобиден и даже по-своему полезен: нелепые рваные движения, карикатурная светотень, помехи и дефекты кинопленки прекрасно скрашивают горечь утраты, превращают ушедшее в гротеск. Слышал, что скоро кино станет звуковым. Охотно верю и с нетерпеньем жду: воображаю писклявые неестественные голоса, разлад музыки с картинкой и прочие несуразности. Спасительный, утоляющий печаль, комизм.
День мой начинается с бритья. Этот интимный и даже сакральный процесс я не доверяю цирюльникам. Особое наслаждение доставляет мне бритье головы, ритуал, осуществляемый каждые две недели. Я раскладываю перед четырьмя зеркалами – важно видеть себя со всех сторон – необходимые принадлежности, тщательно взбиваю пышную пену из любимого бергамотового мыла и подставляю голову под широкую струю чуть теплой воды, льющейся из медного крана. Тут главное не спешить, промассировать голову, размять кожу. При этом и мысли внутри смягчаются, встают на свои места. Наношу пену, выжидаю пару минут и беру в руку «Золинген», предварительно выправленный о старый кожаный ремень. Начинается таинство – освобождение бледного благородного черепа из-под жестковатой поросли волос. Хруст, производимый движениям идеально острого лезвия, чудесен. Очистившись таким образом, я стираю остатки душистых хлопьев специальным «черепным» полотенцем – мохнатым и нагретым над паром из кипятящегося мятного отвара, и любуюсь куполом головы. Он стремится ввысь, символизируя ум, гармонию и мудрость.
Завершается утренний туалет чисткой зубов. Зубы у меня белые и крупные, но искусственные. Вставил верхнюю челюсть в Америке. Немного великовата, отчего прикус угрожающий, волчий. Однако мне это даже нравится. Лоб чист и гладок. Скулы острые, щеки впавшие. Взгляд… Не знаю, как сказать. Это мой взгляд. Я не могу характеризовать его. На одной щеке – шрам от пролетарской пули. На другой – от княжеского стека. Губы – серовато-розовая полоска. Улыбаюсь я редко.
После завтрака выхожу на прогулку. Черногория – безусловная и дальняя провинция Европы. Именно это меня сюда и завлекло. Тем забавней я выгляжу в этом захолустье. Обязательный черный фрак, белоснежная сорочка, всегда свежие лимонно-желтые перчатки, трость из зебрано.
Шея у меня длинная, осанка прямая. Легко себе представить, что высокая и тощая фигура в подобном одеянии привлекает внимание прохожих. Да, я значительно похудел за последние два-три года. Мне даже пришло в голову эффектное сравнение с Колобком, износившем свои толстые бока на тернистых жизненных дорогах. Так вот, возвращаясь к вниманию: оно не назойливо, а даже приятно. Местные знают, что я – человек очень богатый, а у них (у нас!), как известно, свои причуды. В городе обо мне до сих пор ходят несколько довольно скверных слухов, но это ничего. Я щедро жертвую на благотворительность, то есть отмываю свою не очень чистую репутацию деньгами.
Необходимо рассказать, как же я здесь очутился. В местечке Доброта, на берегу живописной Бока-Которской бухты. Кратчайшее расстояние между двумя точками, как известно, прямая. Я же путешествовал зигзагами. До благодатной Черногории из проклятого Парижа (ведь именно там заканчивается моя история, вы помните? Вы всё, конечно, помните) я добрался через Вену и Чикаго. Всем зигзагам зигзаг. Даже загогулина.

3
Началось всё с европейского вояжа, конечной точкой которого оказалась Вена. В поездку я отправился спустя всего несколько месяцев после того, как суд присяжных вынес оправдательный вердикт. Но далось мне это нелегко. Три дня процесса потребовали полной концентрации мысли, душевных и физических сил. Нервы расшатались совершенно; с десяток дней я провел дома, почти не вставая с постели. Я ощутил себя Сизифом, успешно, ко всеобщему изумлению, вкатившему свой камень на вершину. Вкатил – а дальше что? На вершине – холодно, на вершине – пустынно. Даже присесть негде – всё место занимает проклятый валун. Еще битые склянки, помои и сор. Вид с вершины не открывается никакой. Туманно и облачно. Спускаться? Опасно и скользко. К тому же приходится поддерживать камень спиной, а того и гляди ухнет вниз, раздавит, похоронит…
Постепенно жизнь вернулась в привычную колею, хотя некоторые деловые партнеры продолжали поглядывать на меня со смесью страха и уважения. Хандра все не проходила. Я стал худеть и чахнуть. Привычные занятия не приносили удовольствия. Наконец, не выдержав свинцовой тяжести бытия, я решил обратиться к проверенному средству: поехать в долгосрочное путешествие. Оставив дела на попечение помощников и лично Антуана Паскье, я отправился в путь.
Выбранный маршрут нельзя назвать типичным для человека моего положения. То не был круиз лежебоки, перемещавшего свое тело с пляжей лучших средиземноморских курортов Лазурного берега или Капри в игровые дома Бадена. Также не было это и образовательной поездкой пытливого любителя античного искусства: Афины и Троя, Флоренция и Рим – мимо, мимо их музеи, галереи, театры, некрополи. Не заинтересовал меня и каменный форпост всей европейской цивилизации, колыбель консерватизма и традиций – дождливый чопорный Лондон.
Подобно подраненному волку, я выбирал малохоженые дикие тропы. Посетил мрачно-прекрасную Трансильванию (в том числе очень понравившийся мне Парциум), исходил предгорье Герлаха, искупался в Хевизе и Балатоне, и, проехав Штирию и Каринтию, решил навестить столицу бывшей Австро-Венгерской империи.
В Вену я подгадал попасть под Рождество. Это было неслучайно. Подлечившись прогулками по дремучим и безлюдным местам, я вдруг захотел чего-то доброго, домашнего. Игрушечных домиков, веселых гуляний, с детства знакомых ароматов хвои, корицы, яблок и пряников. Я остро ощутил потребность во всех этих нехитрых и давно забытых радостях. Известность моя, увы в основном печальная, вынуждала прилагать изрядные усилия для сохранения инкогнито. Да, глория мунди может иметь и горький привкус, если имя ваше прогремело не только как патрона крупнейшей медицинской компании, но и как обвиняемого в процессе об убийстве. Поэтому я останавливался в недорогих пансионах, записываясь выдуманным именем в стремлении обмануть людей, а может и саму судьбу. Выходя на улицу, закутывался шарфом, надвигал на глаза шляпу, а на всякий случай отрастил еще и несуразные усики.
Итак, был канун сочельника. В попытке воскресить воспоминания детства я решил смешаться с возбужденной в предвкушении праздника толпой. Прогулялся по Грабен, зашел в узкие переулки, потоптался на знаменитых площадях: Штефансплатц, Ам Хоф, Нойер Маркт.
Снег в этом году ещё не выпал, отчего Рождество казалось ненастоящим, надуманным. Темный влажный камень мостовых, черные силуэты зданий, звуки клавесина, раздававшиеся непонятно откуда. Очевидно с дороги я слишком устал, а возможно и простудился. Ноги и руки двигались с трудом, будто заржавели. Знобило, в носу и глотке – ужасная режущая сухость. Болезненно мигая воспаленными слезящимися глазами, я смотрел на людей, не разделяя и не понимая их бодрого веселья.
Толпа вынесла меня к рынку у Ратушной площади. Пытаясь отогреться, я выпил глинтвейна и пунша. Но лед внутри не таял, проникая в самую глубь, в кости. В последней отчаянной попытке ухватить общее благостное настроение я заставил себя прогуляться вдоль торговых рядов. Продавцы наперебой расхваливали свой товар, тянули за руки. С крюков свисали откормленные гуси, розовые копченые окорока, кровяные колбасы. Я не ел со вчерашнего вечера, а вся эта аппетитная снедь должна была источать запахи самые восхитительные. Однако нос мой – чужой и распухший – решительно ничего не чувствовал, а слюна в шершавом рту не появлялась. Я свернул к игрушкам. Чего здесь только не было: разноцветные стеклянные шары любых размеров, хлопушки, свечи, деревянные лошадки и огромные замки с винтовыми лестницами, модели автомобилей и паровозов, куклы размером с живых младенцев, плюшевые зайцы и медведи, барабаны, целые батальоны солдатиков, яркие книжки с картинками, мячи, пирамиды, обручи, скакалки…
Вдруг, прямо в ухо, пьяно грянуло:
O Ewigkeit, o Ewigkeit,
Wie lang bist du, o Ewigkeit,
Hör, Mensch: So lange Gott wird sein,
So lang' wird sein der Höllen Pein,
So lang' wird sein des Himmels Freud',
O lange Freud', o langes Leid!

Я развернулся, рядом стояла только девочка лет шести. А песню распевали двое бродяжек в живописных лохмотьях. На противоположной стороне улицы. Причудливый звуковой эффект. Машинально я сделал еще несколько шагов, вспомнив такой же рождественский рынок. Только в девяносто седьмом году минувшего века. В Москве, на Кузнецком. Огромная душистая елка в нашем доме на Большой Никитской, озаренная светом бенгальских огней. Волшебная, украшенная лиловыми, серебряными и канареечными звездами картонка от Мюра. Нетерпеливыми пальцами я рву оберточную бумагу, ожидая увидеть мечту: прекрасный, блестящий – настоящий – пароход, виденный мной на витрине, и выпрошенный мной наверняка. Однако в коробке – деревянные кубики, паршивые деревянные кубики с розовой, багряной, алой буквой «А». Как я их не крутил – со всех сторон только эта громкая, раскрывшая пасть жуткая литера. Кубики выскальзывают из рук, падают на персидский ковер в гостиной, складываясь в воспаленный трудноглотаемый крик.
Сомнений нет – я болен. С трудом разбирая дорогу, шаркая ногами и дрожа от озноба, побрел в свой пансион. Спотыкался, мучительно пытался вспомнить название улицы: в горячей голове только номер дома. Пять. Или семь. Спрашивал дорогу, объясняя район приблизительно, наугад и в темноте. Мне что-то отвечали, венский диалект я разбирал с трудом. Я размахивал руками, люди смеялись в ответ, принимая за хмельного.
До пансиона я все же добрался. Наверное, меня довело провидение. Наверняка же – у меня был жар…
Забавно, как с годами начинаешь осознавать пугающую точность утверждение банальных и даже затасканных. Вот, к примеру, известный своей показной красивостью постулат о том, что-де стоит бояться своих желаний, ибо они имеют свойство сбываться. Казалось бы, очевидная ерунда под маской афоризма. Но не угодно ли пример. Я стремился в Вену словно в детство, стремясь вспомнить тепло домашнего очага и сердечную заботу близких. И – вуаля: слег в постели с ангиной, как четверть века тому назад, (разнообразия ради, судьба решила заменить морозные русские Святки влажным европейским Weihnachten , но суть-то осталась прежней), а вокруг меня чудесным образом устроились милые моей мятущейся душе и раздувшимся миндалинам хлопоты.
Едва я вошел, точнее, лихорадочно ввалился в дверь, как хозяйка пансиона, фрау Кахапка, послала за доктором, который, наверное, был занят последними предпраздничными хлопотами. И вот язык придавлен мельхиором ложки. Пальцы промяли железки. Под мышкой – градусник. «Ну-ка, ну-ка». Небольшая тревожная складка на лбу. Покачивание седой головы и наконец осторожная улыбка. Angina pharyngis . Лечение – классическое. С тем трогательный старичок и удалился, отчего-то приняв меня за чешского юриста и учтиво пожелав всем счастливого Рождества.
Я лежал в постели под пуховым одеялом, на трех идеально взбитых и пахнущих арбузом подушках. Убедившись, что фрау Кахапка твердо взяла на себя обязанности родной матери, я начал наслаждаться болезнью напропалую, во все лопатки.
Фрау Кахапка или Матушка Гусыня, как я мысленно окрестил ее с первого же дня своей болезни. За переваливающуюся утиную походку, за смешной изгиб маленького носа, за массивный приподнятый зад и необыкновенную доброту. Унтер-офицерская вдова. Её муж служил в полиции и погиб двадцать с лишним лет тому назад в кабачке напротив, неудачно упав затылком на каменные ступени, когда разнимал безобидную в общем-то пьяную заварушку. Детей они не родили.
Заслышав грузные шаги, от которых гудели старые ступени (комната моя располагалась прямо под крышей, на втором этаже), я начинал улыбаться, но тут же, опомнившись, корчил скорбную мину страдальца.
Фрау Кахапка стучалась в дверь и церемонно дожидалась моего нарочито хриплого и измученного «herein» . Только после этого осторожно открывала дверь и, распространяя вокруг едва слышимый запах туалетного мыла, вносила в комнату поднос с едой или лекарствами. À propos, лекарства. Она немедленно распорядилась купить все пилюлю и микстуры, предписанные доктором, но, доверяя им не всецело, усердно потчевала меня испытанными домашними средствами: молоком с медом, липовым чаем, а кроме того трижды в день заставляла прополаскивать горло настойками собственного приготовления, рецепт которых достался ей от матери. Ещё Матушка Гусыня отлично готовила омлеты, а днем неизменно приносила мне чашку горячего и ароматного куриного бульона.
Ангина оказалась капитальная. Жар не спадал пять дней сряду, и я благодарно вспоминаю прикосновения прохладных пухлых рук, каждые несколько часов менявшей уксусные компрессы на моем раскаленном лбу.
Маленький, горло в ангине.
За окнами падает снег…
Между тем снега не было и в помине, а мне в этом году исполнилось тридцать три года.
На пятый день мне стало настолько лучше, что я стал самостоятельно спускаться к обеду. Тут меня ждал сюрприз. Фрау Кахапка настояла, чтобы я питался не за табльдотом, но отдельно, объяснив это рекомендациями (безусловно вымышленными) рождественского старичка-доктора. О нет, я и не думал возражать. Это доставляло мне огромное удовольствие.
В гордом одиночестве я садился за стол, накрытый всегда ослепительно белой скатертью, неторопливо и обстоятельно закладывал салфетку. Удовлетворённо оглядев посуду – мейсенский фарфор, вооружался старинными серебряными приборами. Матушка Гусыня угощала меня кушаньями собственного приготовления: восхитительными шницелями размером с тарелку, огненными гуляшами, тающим во рту ростбифом с шампиньонами… И венец творения – коронное блюдо: непревзойденный тафельшпиц с тертым картофелем и яблочным хреном. Сама она ютилась в сторонке, с чашкой чая, или просто сложив руки на коленях, и наблюдала за моей трапезой.
После лукуллова обеда подавался настоящий кофе по-венски (а не та бурда, которой потчуют в кофейнях доверчивых путешественников) и домашние десерты. Как мне забыть то бисквитное, щедро облитое шоколадной глазурью чудо, которое я варварски вспарывал нетерпеливой вилочкой, заставляя излиться малиновым конфитюром, плодом летних трудов неутомимой хозяйки!
– Очень уж вы, сударь, осунулись, – говаривала она, подкладывая еще кусочек, и невозмутимо игнорируя неискренние мои возражения.
На исходе второй недели, когда болеть далее становилось просто неприлично, я выехал. Лазурные глаза госпожи Кахапки глядели с легкой светлой грустью, но совершенно заледенели, едва я попытался ей переплатить. Я совсем смешался, торопливо спрятал бумажник в непредназначенный ему карман, поднял походный чемодан (остальные вещи уже отправились на вокзал), уронил перчатку.
– До свидания, госпожа Кахапка. Я… Я действительно чрезвычайно благодарен вам за ту заботу, ту искреннюю заботу… – я сильно сжал её мягкую прохладную ладонь.
– Мария, сударь. Если вдруг еще будете в наших краях, помните, что меня зовут Мария, – она поправила черепаховый гребень в волосах, едва заметно улыбнулась и, повернувшись своим внушительным, но благопристойным задом, над которым колыхался бантик передника, скрылась в дверях.


Теги:





-1


Комментарии

#0 14:54  02-05-2020Шева    
Отлично. Но концовки не ощутил. Если это все.
#1 14:58  02-05-2020Крокодилдо    
Шева, не-не-не. Это еще совсем не концовка. не настолько короткая часть

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
16:32  11-07-2020
: [12] [Кино и театр]
В медведя пуля угодила,
Его смертельно не разя.
И прочь бежал он что есть силы,
По горной осыпи скользя.

Вторая пуля - прямо в спину,
Огнём как будто обожгла.
Медведь, живой наполовину,
Ещё держался и бежал.

А третья мимо пролетела,
У головы его свистя…
Охотник, что же ты наделал?...
16:46  08-07-2020
: [12] [Кино и театр]
Как, откуда они узнали, было непонятно.
Макс был в ступоре.
И искренне недоумевал.
Не прошло и двух месяцев, как он с женой приехал в посольство. На грядущую службу у него были самые радужные надежды.
Наконец-то уже как пройденный урок, как успешно сданный экзамен можно было вспоминать бесчисленные тесты, зачёты, проверки на стрессоустойчивость, на возможные заграничные соблазны, на находчивость, на внимание, на реакцию....
18:54  01-07-2020
: [5] [Кино и театр]
Любила Анастасия Сергеевна скоротать вечерок сидя ни лице у Павла Егоровича. А у Павла Егоровича появилось новое увлечение- чревовещание. И только усядется Анастасия Сергеевна, только настроится как пианино фирмы "Красный Октябрь", а откуда-то снизу доносится: "а вот Лев Николаевич Толстой по этому поводу говорил следующее....
18:53  01-07-2020
: [8] [Кино и театр]
Настроение было - лучше не придумаешь.
Что значит - всё делать по технологии.
А технология правильной поездки в поезде была отработана Серёгой давно.
Да, методом проб и ошибок, а как иначе? Если хочешь получить оптимальный результат.
Перед поездом, желательно уже на вокзале, надо принять сто пятьдесят....
21:08  24-06-2020
: [3] [Кино и театр]
Ребята, Данелия!
Я уж и не знаю, был ли в СССР более тонкий, более лиричный режиссер.
Собственно, даже сам жанр "лирической комедии" был придуман лично им, когда Георгий Николаевич был вынужден объяснять художественному совету, почему его комедия «Я шагаю по Москве» не вызывает у них смеха....