Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Палата №6:: - Ё

Ё

Автор: Борис Локтев
   [ принято к публикации 21:51  10-07-2011 | бырь | Просмотров: 434]
В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог
Евангелие от Иоанна, гл. 1: 1

Он бежал по снегу, захлебываясь ногами в топких сугробах и не сводя глаз с этой тонкой, едва различимой цепочки горизонта, повисшей на шее между небом и грудью-землей.
Во рту: сдавленные хрипы; кочегарня сигарет; зубы, пересчитывающие друг дружку от холода; бессвязные слова, выползающие на мороз одинокими «вот» и «немного».
Снаружи: облезлый ватник; густая кровь, рисующая на снегу свои первые наброски; и угольки птичьих глаз, растворяющие себя в каждом движении красной кисти.
А за плечами: пустынное «нигде», изредка прерываемое скелетами лиственниц и высохших берез; прозрачная крышка неба, через которую уже можно разглядеть блестящие шляпки только что вколоченных звезд; старое ружье с обожженным прикладом и патронташ ровно на пять коек-мест, чьи больные только и ждут того дня, когда врач вложит их в холодный патронник и нажмет «Выписать!»: разрядит их в темный лес, между глаз рычащего зверя.
Тупая боль пронзила бок, и Ромо с криком повалился на темно-розовый снег. В голове шумел ветер, четырехкамерное сердце гудело дизелем и бойко рвалось со своих крепежей, пока руки осторожно ощупывали прилипшую к боку прокладку, а обветренные губы дрожали от усталости и тошноты.
Между пальцев сочилась кровь, почерневшая прокладка стягивала кожу уже замерзшими краями, а худощавая грудь с хрипом опускала нательный крестик, не в силах больше подняться.
Ромо разглядывал письмо. С большими и неровными буквами, воняющее бухгалтерией и покойницкими простынями, его буквы проявлялись телеграфными строчками на плотной бумаге, – на той, которую Ромо так крепко сжимал в закоченевшем кулаке:

_ Ком____у
н__ег_ не о_та__ло_ь де___ь,
к__ме _ак к_н__ть _ н__


«Не все. Еще не все дошли, – подумал Ромо. – Слишком мало звуковых единиц. Точных, связных морфем. Слишком мало нас, Господи».
Ромо спрятал письмо в нагрудный карман, как мать укладывает ребенка в холодную колыбель, и медленно поднялся на ноги, изо всех сил хватаясь за скользкие сучья. Но в сапогах кусалась слабость и злобное «не пойду», детали из костей зарывались в снег и гнули твердое мясо, не желающее четко работать, – нести тело вперед, продираться сквозь кусты и овраги, пока там – в теплом чреве земли – беспокойная жизнь тихо спала в своих норках.
«Не дай пропасть, не дай погибнуть мне, Господи. Я не желаю никакой любви, кроме любви Твоей, и кроме помощи Твоей, кроме силы Твоей, что живет во мне и теле моем», — молился Ромо.
«Помоги мне дойти, помоги мне спастись, Господи. Как помогаешь Ты нищему делиться хлебом своим. Как помогаешь Ты детям Своим исправлять тела свои и превращать их в Слово Твое, и в букву Твою, Господи», — молился Ромо, громко втягивая морозный воздух.
«Я буду одним из Слов Твоих. Я стану кровью Твоей, стану криком Твоим, во всеуслышание прокричу я волю Твою, Господи. Только укажи мне путь да не покинь меня, Боже!» — молился Ромо, наблюдая за тем, как по небу расползается паутина черноты, и птицы беспокойно кружат над молодыми елями.
Поднимая снежную пыль, бесконечно падая и непременно вставая, Ромо скинул ружье из-за плеч и бессильно выстрелил в пустой, звонкий воздух. Неслышный хруст спускового крючка выпустил дробь с оглушительным ревом.
Ромо бросился на колени и прижал ладони к обмерзшему лицу, уже почти не слыша, как этот рев одиноко гуляет в непроглядной тьме, но все еще чувствуя – лбом, животом и плечами, – как в свете выстрела тени ветвей превращаются в руки, а волчьи следы – в их цепкие пальцы.
«И укажи десницей Твоей, прикоснись губами Твоими к челу моему, к пуповине моей, и к слабым членам моим, триединожды да троеручице, ибо сам не ведаю, куда мне идти», — молился Ромо, припав лбом к колючему снегу.
«Ибо страшно мне, Господи. И не чувствую я ни рук, ни ног своих, но чувствую лишь любовь Твою и благодать неземную, и как возвращаюсь я в лоно Твое, о Боже», — молился Ромо, ломая руками заледенелую корку.
Ветер лихо сорвал шапку с головы и кружил ее между стволами. Холод забивался под задравшийся ватник, небо сыпало крупными хлопьями на взмокшую, белесую голову, пока Ромо зарывался все глубже в снег, разгребая его во все стороны и подмечая вокруг лишь облетевший ельник, пахнущий очень крепко и вкусно. Когда яма в человеческий рост была готова, Ромо забросал ее найденными ветвями и присыпал их рыхлым снегом.
Снаружи занималась буря, но внутри было темно и тихо. Промокшая свеча густо коптила и гасла, освещая неровные края укрытия, ружье с обожженным прикладом и скомканное письмо, которое Ромо уже бессильно держал в закоченевшем кулаке:

И Комарову
ничего не оставалось делать,
к__ме _ак к_н__ть _ н__


«Дошли… И как же дружно дошли! И все во славу Господню, возвещая Слово Его… И скоро я встану рядом так, братья! И да услышит нас вместе Господь…» — закрывая глаза, еще молился Ромо, пока свеча не погасла в последний раз, и укрытие не погрузилось во тьму.
Ему снилось детство:
Желтые поля пшеницы, намазанные на черную, прогоревшую землю; голубые лоскуты неба, с ангельскими крылышками облаков и полуденным перезвоном, зазывающим на воскресную службу, после которой непременно наступает время цикад и окна наполняются тусклым свечением Моего отца, злобно смотрящего на смятые простыни, на оборванные занавески в детской, за которыми – заваленный двор, жестяные бидоны с молоком и собачья конура, где внутри так тесно и страшно Скрипят тугие калитки у многих домов, выпуская на улицу женщин, надевших платки и посконные платья; пропуская вперед детвору, мужчин с помятыми лицами и в наглаженных брюках, когда в густоте воздуха плывет звон колокола, а церковь под горой уже сверкает в золоте солнца Всё шипит и плавится на его мычащем языке, будь то валенки матери или стоптанный половик – всё покрывается бессвязной руганью, пока пустой взгляд отца не замирает на рукояти топора, ставшей от работы совсем черной и гладкой Кажется дорога, сбросившая свою змеиную кожу вдоль склона холма, за которым дерево крестов встречается с причитанием старух и вдовьим плачем; детские зубы жуют отсыревшую полынь, а медный звон под горой раздается уже где-то в желудке Поселился страх и, словно надоедливый сверчок, бесконечно поет свою грустную песню, пока отец разбрасывает пьяные шаги по двору, согревая топорище в ладонях и мочась на ходу в подпоясанные бечевой штаны Припадают коленями к нагретой, рассыпчатой земле, а старухи трижды осеняют свои бронзовые лица, когда из тени храма выплывает священник, облаченный в ризу и дымящий кадилом с раскаленным углем – он нараспев читает молитвы и крестит людей связкой пахнущих чем-то сладким пуповин Из собачьей конуры видны темные тучи и высокие стволы тополей, видны желтые оконца известковых домов и колючие щепки, падающие на мое лицо Летят гулкие удары топора, пока монахи извиваются в дорожной пыли, а мужчины с покрасневшими лбами стараются удержать их в сильных руках Во имя Господа нашего, бормочет священник, и служки складывают из тел монахов, отрубленных рук и ног их причудливые словосочетания; собравшиеся неистово крестятся, а детвора лезет на спины родителей, посмотреть, что сегодня приготовил Господь Всемогущий, кричит мой отец, работая топором все сильнее и совсем не слыша, как ребенок в конуре беззвучно лепечет губами свое мама… Мамочка, что написано там, что написано теми дядями, спрашиваю я громко, и священник оборачивается ко мне, берет в свои мягкие ладони, поднимая над плачущей от радости толпой, над грудами человечьего мяса, и говорит, прищурив слипшиеся от слез веки:

У Комарова растет борода
Он бреет ее каждый день


Пробуждение было резким, беспокойным. Открыв глаза, Ромо тут же почувствовал, как горят от холода задеревеневшие ноги, как в пораненном боку стучится слабая боль, как взгляд долго ищет, но не может найти – ни свечи, ни шапки, ни ружья под рукой. «Как же красиво, как же прекрасно во сне, — только и подумал Ромо. – И как темно, неприглядно это царство земное. Неужели же сон – это и был Его рай?».
Сквозь засыпанные ветки стал пробиваться слабый свет, и Ромо – уже дрожащий, грязный, голодный – смог разглядеть в черноте укрытия почти истлевший огарок свечи. Когда в ладони зашипела отсыревшая спичка, Ромо поднес ее к фитилю и постарался совсем не дышать, чтобы не спугнуть еле заметное пламя.
Вскоре внутри стало очень тепло.
Вывернув влажные перчатки, Ромо принялся согревать совсем негнущиеся, распухшие пальцы, но они уже не становились теплей, и весь пар изо рта уходил меж ладоней. Тогда Ромо негромко заплакал и закрыл лицо этими мертвыми руками. Он вдруг вспомнил свой сон, вспомнил детство, когда вместе с родителями он пошел первый раз в церковь. Он вспомнил лица монахов, их разрубленные тела, лежащие перед входом в храм, их выпавшие языки – как много они принесли в жертву тому, чтобы Господь мог говорить их Словами. И как священник тогда нашел его в толпе, и сказал своим мягким голосом: «Когда-нибудь ты тоже станешь сильным, как они». И как в тот вечер вся семья, вместе с Ромо, угощалась постным пирогом.
Над головой трещали деревья. Одежда полностью вымокла, и куски грязной ваты виднелись в полутьме. Бесчувственными руками Ромо вынул письмо и поднес его поближе к свече. Он читал очень медленно, впитывал каждое слово; неровные буквы пьяно скакали на языке. Всю жизнь он провел в труде и смирении, всю жизнь он ждал и молился, отходя ко сну. Он все мечтал о том дне, когда на пороге его кельи вдруг появится священник, с запечатанным конвертом и связкой плесневелых пуповин. И как он перекрестит его этими пуповинами – святого Василия, святого Николая, – и сам приложится к ним белыми губами, чтобы затем сообщить, что Ромо выбрали быть Словом Его.
«Т» – руки отрубаются по самые плечи и пришиваются к голове.
«Ж» – монаха сажают на кол, под руки и ноги выставляют распорки.
«Н» – монаха распиливают пополам; ножки буквы соединяют предварительно вынутой толстой кишкой.
«О» – тело монаха привязывается к колесу; выступающие части удаляются.
Ромо смотрел на пламя. Ему очень хотелось тепла, чего-то легкого и покойного, хотелось брать его, как песок, и сыпать на холодные грудь и ноги.
Когда сверху обвалились ветки, Ромо выбрался из укрытия, как ребенок выходит вместе с кровью и криком, и пошел через лес, опираясь о ружье и бесконечно поправляя свой низкий воротник. Сугробы пахли сеном; деревья блестели ото льда, точно белое сало, и Ромо часто останавливался, чтобы сплюнуть подступившую желчь.
Он пытался говорить, и ветер склевывал слова с его бескровных губ. Он бездумно бормотал, и ветер жадно уносил эти крохи в разоренные гнезда. Он выл медведем, загнанным и обреченным, бросался вперед из последних сил, пока метель впивалась в его облезлую шкуру, стянувшую ребра, как ткань барабана.
Ромо скатился в неглубокий овраг – туда, где виднелись старые опоры; упал на кучу из сожженных ботинок и мебели, потерял ружье, но тут же его нашел, и поскорее прижал к груди, очень шумной и хриплой.
«Как Комаров нес свой крест, так и я понесу ружье свое, во имя любви Твоей, во имя дела Твоего, во имя Слов Твоих, Господи», — молился Ромо.
«И в правильном теле своем, но с душою ясной обращусь я к Тебе. И сквозь вьюгу лесную будут гореть Слова наши, и от этих Слов будет таять снег», — закончил вслух Ромо и бросил письмо в заледеневшие угли.
Очень скоро показались следы. Большие и глубокие, крохотные и очень частые – они стаей уходили куда-то под гору, огибали расколотое дерево, заметенный колодец, оборванные ставни на покосившихся домах. Ромо все бежал по тропе, смотрел из-под шапки на пустую деревню и вытирал ладонью вдруг заплаканное лицо.
Мимо проносились упавшие от снега крыши, забитые наспех чердаки, столбы электропередачи, заваленные печи, остовы телег, пожелтевшие календари в разбитых окнах, черные пасти сараев, полусгнившие бревна, часовня и холмики крестов – здесь лежат Яков, Валерий и Наденька бежала рядом босой по укатанному снегу, и все сокрушалась о том, что вчера я не пришел покататься с горы Неслись расписные сани, поблескивая лаком на солнце и увлекая за собой заливистый девичий смех, сдержанную радость ребят, снежные комья из-под гнутых полозьев Уже совсем невозможно различить – дорога терялась от наплыва людей, от сизого марева их сгорбленных тел, идущих так далеко и так близко, что казалось, можно дотянуться до них, но в самый последний момент исчезающих в густой, плотной дымке Стояла церковь, светящаяся изнутри огнями лампад, свечами, стекающими на пальцы, мрамор и непокрытые головы; от по-детски чистых лиц с большими и тревожными глазами, которые пугались всякий раз, когда там, наверху, одинокий колокол пробивался сквозь стоны метели Я легко опустился на снег и священник приложил мои губы к иконе Богоматери, собачьей голове и распухшему младенцу с венком из цветов и следами от веревки на шее Я оставил болтаться оловянный крестик, загодя сняв с себя ватник, прожженную кофту, штаны с разодранным пахом и нижнее белье, чтобы можно было возлечь рядом с другими Словами, возлечь с простой, чистой ясностью в теле и прошептать, наконец, пока служки будут ставить под мой дрожащий подбородок
Ружье:

И Комарову
ничего не оставалось делать,
кроме как кончить в неё



Теги:





0


Комментарии

#0 19:13  11-07-2011дервиш махмуд    
прочитал последний абзац, кажется, что-то стоящее.
надо на трезвую голову.
#1 19:20  11-07-2011Шева    
Будто фильм посмотрел. Страшный и тревожный.
#2 19:38  11-07-2011дважды Гумберт    
качественный крышелёт. всё к сожалению не осилел ибо страшно стало
#3 19:52  11-07-2011Нови    
Очень понравилось.
Чуть в обморок не упала, пока читала.
#4 19:56  11-07-2011Григорий Перельман    
Кактуз не такой…
#5 19:58  11-07-2011niki-show    
Интересно, бляха, дождусь ночи
#6 19:58  11-07-2011Ромка Кактус    
при чом тут Кактуз? видимо, надо прочитать
#7 20:06  11-07-2011Глокая Куздра    
Качественно забитый микроскопом гвоздь.
#8 20:35  11-07-2011Ромка Кактус    
норма, особенно хороши сорокинские деконструкции
однако автор местаме захлёбывайетсо крючковатостяме пальцев в кловиатуре, громаздя претенциознуйу хуйню. это только кажетсо, что круто
"Неслышный хруст спускового крючка выпустил дробь с оглушительным ревом" — Неслышнойе хлюпанье прямой кишки выпустило пердёж с оглушительныме овацийаме
#9 01:38  12-07-2011Яблочный Спас    
Вещщъ
#10 11:46  12-07-2011Борис Локтев    
Шева:
Будто фильм посмотрел. Страшный и тревожный.
--------
Хотелось сделать что-то в духе товарища Юфита, работающего в жанре некрореализма. Т.е описать человека, находящегося на стыке между жизнью и смертью, в странном и необычном мире (отсюда — и вырвиглазный язык).
По мне, так абсурд. Удалось или нет, вопрос к читателю.

Кстати, Евгений читал эту хуйню. Сказал, что кино хорошее.

#11 11:50  12-07-2011Борис Локтев    
Ромка, хлюпанье прямой кишки навряд ли будет бесшумным. Хотя в целом ты прав — претенциозная хуйня. Будем исправляться, хуле.
#12 12:50  12-07-2011niki-show    
«вас тут всех надо галоперидолом подколоть»(с) это факт.
я подозреваю даже, что это написано без спец препаратов, что автор и так «видит мир достаточно живописно»…
хули, сильно.
#13 13:33  12-07-2011Ярь-медянка    
Сильно, да. И образы хорошие.
#14 14:19  12-07-2011Глокая Куздра    
Да, автор видит мир охуенно.
Но если судить исключительноон по этому рассказу, он видит кино без сюжета. Зарисовки из «В мире животных».
#15 15:21  12-07-2011Борис Локтев    
В отличие от животных, героем рассказа движет вера и любовь к Богу (несмотря на то, что образ самой религии здесь сильно искажен).
По сюжету он идет через метель, в церковь, остается ночевать в лесу и там погибает. Всё, что описывается после «детского сна» – уже не происходит с героем, т.к. он так и не проснулся. Именно поэтому концовка и сон написаны в одном стиле.

В любом случае, спасибо, что читаете. В следующий раз постараюсь выделить что-нибудь менее гнойное. Или более.
#16 15:28  12-07-2011Нови    
Автор, мне кажется, мудак. Ничего, так часто бывает.
Привет Евгению. У меня от него тоже головокружение и легкая тошнота. Карусельщики, а не артисты.
Словом, мнение свое поменяла.
#17 15:34  12-07-2011Малино    
личность автора или его одна неосторожная реплика не должны влиять на восприятие текста? у меня всегда влияет. но ведь это неправильно. наверное.
#18 15:35  12-07-2011Малино    
или наоборот. нравится сам автор. и тогда все его тексты без исключения практически тоже нравятся.
#19 15:36  12-07-2011Малино    
а данный текст, например, я не читала, потому что название не понравилось.
#20 15:43  12-07-2011Нови    
Поэтому автор должен быть мертвым или, как минимум, анонимным.
«Все писатели — бляди».
#21 15:43  12-07-2011Нови    
Неопознанный труп писателя.
#22 15:52  12-07-2011Глокая Куздра    
Мне вот нравится Арлекин.
И тексты его нравятся.
#23 15:53  12-07-2011Глокая Куздра    
Неопознанный труд писателя.
#24 15:54  12-07-2011Слава Капустина    
смешались кони и люди (почти цэ)
ну а вообще хороший текст, наверное.
начало понравилось больше.
#25 17:46  12-07-2011дважды Гумберт    
из монахов болшевики букофки выкладывали. щас наверно целесообразно нарубать букофки из песателей.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
08:27  04-12-2016
: [0] [Палата №6]
Пропитался тобой я,
- Русь,
Выпиваю, в руке
- Груздь,
Такой грязный,
Но соль в нем есть.
Моя родина разная,
Что пиздец.
Только грязью
Не надо срать
Что, мол, блядям там
Благодать.
В колее моей черной
- Куст.
Вырос, сцуко,
И похуй грусть....
09:15  30-11-2016
: [61] [Палата №6]
Волоокая Ольга
удаленным лицом
смотрит длинно и долго
за счастливым концом.

Вол остался без ок,
без окон и дверей.
Ольга зрит ему в бок
наблюденьем корней.

Наблюдением зрит,
уделённым лицом.
Вол ушел из орбит....
23:12  29-11-2016
: [10] [Палата №6]
Я снимаю очередной пустой холст. Белое полотно, на котором лишь моя подпись, выведенная угольным карандашом. На натянутой плотной ткани должны были быть цветы акации.
На картине чуть раньше, вчерашней, над моей подписью должны были плавать золотые рыбы с крючками во рту....
Старуха варит жабу, а мы поём. Хорошо споём – получим свою долю, споём так себе – изгнаны будем в лес. Таковы обычные условия. И вот мы стараемся. Старуха говорит, надо душу свою вкладывать. А где ж нынче возьмёшь такое? Её и раньше-то днём с огнём, а теперь и подавно....
Давило солнце жидкий свой лимон
На белое пространство ледяное.
Моих надежд наивный покемон
Стоял к ловцу коварному спиною..

Плелись сомы усищами в реке,
Подёрнутой ледовою кашицей.
Моих тревог прессованный брикет
Упорно не хотел на них крошиться....