Все тексты

Бог знает, почему хохлячая деревня эта стала Липовкой. На пыльных улицах деревьев вовсе нет. Унылое степное поселенье, но вот название душистое. Когда сюда везли Сергея в колхозном ПАЗике, ужасно пропылённом снаружи и внутри, названье это рисовало тенистые аллеи с медовым ароматом и почему-то пруд с гусями....

Чужие боги скалятся впотьмах,
Чужая жизнь проходит, словно чудо.
Что впереди? Ладонь, или кулак?
Судьба зовёт на публику подспудно.

Всё суета. Навязанная роль...
Мечтать о лучшем? Как-то, право, пошло.
Тянуться вверх, неслышно, исподволь…
Привычно....

Даниилу было стыдно и страшно вернуться домой в таком неопрятном виде. «Мама этого не одобрит, а отец напьется…» — подумал Даниил. «А еще мама может расплакаться» — это самое страшное, что он мог себе представить. Когда мама Даниила плакала по какому-либо поводу, отец переставал пить, а Даниил забирался на чердак и пробовал повеситься....

Серое небо тоскливой слезой,
Сочится, листву омывая пожухлую,
Спускается ниже, шепча тебе: «стой».
Сутулясь над стылой рябой водой,
Склонились ивы унылыми мыслями,
Тени скользят, уплывая от них,
Тёмными смутными силуэтами.
Тягостным сумраком город притих,
Туч придавленный бременем лих,
Точно силясь вспомнить не эту ли,
Уныло-саднящую морось брызг,
Улыбки стирающую туманами,
Умник поэт заскучавший вдрызг,
Устав от жары, поливал дифирамбами,
Утром гуляя вспухшими...

Когда падают желтые листья
и идут обложные дожди,
воздух пахнет мочей и убийством
и кричишь в темноту: «Подожди...

Подожди полусонное лето,
мертвым шершнем на черной траве
Оставайся последний заветом,
темной болью стучи в голове

Расскажи как еще не любилось,
расскажи как уже не спалось
Как июльское небо искрилось,
как однажды оно сорвалось

Проливными, слепыми, косыми,
моросящими над пустотой…
И словами такими простыми,
объясни, почему я живой"...

…А иногда это и вовсе странно происходит.
Ну как странно? Такие случаи всегда удивительны, непонятны, непредсказуемы. Можно сказать — чертовщиной отдают.
Пугающе странны, если коротко.
Но одно дело, когда явно.
Вон, как у Николая Васильевича, — черти, ведьмы, вурдалаки....

Всплывают в кастрюле пельмени
Количеством близким к полста,
Период великих свершений,
Всего вероятней, настал.

Заправлен салат майонезом,
Пожарено восемь котлет,
На тонкие ломти порезан
С хрустящею корочкой хлеб.

Откупорен литр компота
И борщ подогрет аккурат....

(с) Самир А.
Я часто вижу смерть и надгробные плиты,
На них фотографии, но лица все размыты,
Девятнадцать, восемь, пять по две тысячи два,
Чёрт, это смешно, но только всё бежит слеза.
Сколько жизней и судеб под покровом земли,
И в ночи как будто звёзды одинокие кресты,
Освещают мой путь, напоминая, что не вечно,
Я буду дышать и что сойду я на конечной....

Петя сидел на подоконнике, поджав под себя колени, и пристально всматривался в небо. Он никак не мог оторвать глаз от определённой точки там в вышине. «Вот сейчас тучка проплывёт, и я её увижу», — думал мальчик. Несмотря на глубокую ночь он знал наверняка, что на небе есть маленькие тучи....

Я Вас ненавижу лютой котлетой,
смазливо летящей в Вашу помойку.
Я Вас презираю. Чисто. Конкретно.
Я Вас не приемлю: Вы спиэдили лето,
мне так не ответив на отклик: «Доколе?..»
Чтоб Вы околели и сдохли при этом
на кавежедешных взаправдашних койках!...

Одиночество – в форме шара.
Там и наш городок намечен.
Я спешу по его бульварам.
Ты стремишься ко мне навстречу.

Словно тысячу лет знакомы,
Мы б столкнулись как две гаметы.
Но пути подлежат законам
Неевклидовых геометрий.

Я врезаюсь все в ту же челюсть,
В пасть квартиры с окном навыкат....

По мотивам истории Вовы Павлова «Вчера»
http://litprom.ru/thread55258.html#comments_start

Мы ебёмся в парке на скамейке,
Где-то вдалеке играют туш,
Я в своей пижонской кацавейке,
Ты — в юбчонке цвета «мулен руж».

Липы тихо ветками шатают,
По чуть-чуть ржавеют от стыда,
По аллейкам бодренько шагают
Старички, вокруг блестит вода -

Осень, хуле, оттого и лужи,
Капля пота на твоей щеке -
Ты сосёшь....

Тамара жила на краю города. В частном секторе, где все улицы назывались Загородными. Первая Загородная, Вторая, Третья. Деревянный, в три окна, дом Тамары стоял на самой дальней — Четвертой Загородной. Напротив железнодорожной линии, по которой раз в день курсировал маневровый тепловоз....

(тоже осень пришла)

..

Нет у осени к нам сострадания,
и все дальше и дальше восход,
и закат не приходит желанный,
и дымит костров пароход.

Заливает цементое небо.

Вдоль обочин высокие стены,
как краюхи ржаного хлеба
на кристальных слезах молибдена....

Гляжу в костёр, бездумно и бесцельно,
Багровым пламенем подёрнуты угли,
Как и огонь всё в этой жизни бренно.
Зажгли тебя, так добр будь – гори!

Но коли этот жар калечит душу,
(Попробуй, удержи в руке огонь),
Не думаешь о том, как будет лучше,
Уж если ты огнём заворожён....

Мне тебя не найти
Ни в одной из придуманных сказок,
Двадцать лет я в пути,
Этот поиск был долог и вязок

Неразрывная нить
Нам подарена в эру архея,
Ты не можешь не быть,
Потому что есть я, суть — Психея

Ты меня отражай
В каждом зеркале этого мира,
И когда невзначай
Мы зацепим краями порфиры

На меня посмотри,
Видишь, встретились вновь во вселенной,
Нас с начала земли
Нить сливает в одно… непременно
....

В полутёмной гостиной перед еле тлеющим камином, в некогда зелёном, а теперь, скорее, сером продавленном кресле сидел Билл Тэннер. Он был таким ветхим и никчёмным, что младшим Тэннерам казалось возможным безнаказанно ставить над ним важные для понимания себя и человеческого общества эксперименты....

2. продолжение.

- …да не гони ты так, Борян, ушла она, не догнать, харе форсить, реально стрёмно.
- Пацаны, тормози, я блевану ща.
- Э, ты не сри мне в машине, урод!
- Бля тормози, Борян, он синий.
- Буэээ, буээээмля
- Сука, сука!...

… В разгар пиршества Валентин Брук наклонился к Рафу Шнейерсону и проскрипел:

«Я знавал твоего папашу...»

Раф отодвинулся от приятеля.

«Ты никогда мне об этом не говорил».

Брук пожал плечами: чего, мол, говорить.

«Да, знавал я твоего папашу, – повторил он, – Шнейерсона, Саула Мосгорисполкомовича....

Я знаю о любви настолько мало...
Но с самого земного предначала
Такие есть поэты, говорят,

Которые неспящим ночами
Описывают дивными стихами
Любви и страсти животворный яд.

За тысячу веков на йоту даже
Не изменившись, всё одна и та же,
Она одна, на всех всего одна....